Спустя год она поняла, что ей повезло сделать этот аборт, живя в либеральном городе. Были женщины, не располагавшие такими средствами, которым приходилось ехать целый день, чтобы добраться до единственной клиники на весь штат. И то если у них была машина и они могли отпроситься с работы. Было слишком легко назвать это антиутопией. Кейт никогда не считала себя феминисткой, хотя, конечно, ей это было на руку, но теперь она все чаще замечала разные вещи. Ей даже нравилось быть политизированной, принимать сторону, которая казалась ей стороной добра, в стране, которая уверенным шагом расходилась по противоположным углам ринга. Активизм стал для нее якорем, позволявшим держаться на месте, когда она потеряла все, что было прежде: работу, мужа, детей, страну, даже имя. И, быть может, аборт действительно пошел на пользу. Сегодня футболка плотно облегала живот и грудь – тело едва ли восстановилось бы после беременности на пятом десятке. К тому же у нее все равно не получалось – зачем приносить в этот мир еще одного ребенка, чтобы умножить проблемы, да на этот раз еще и без поддержки отца? Нет, так было лучше. Просто она не могла совсем выкинуть из головы разочарование, что даже зачатие их ребенка – чудо, если учесть обстоятельства, – не смогло пробить броню Конора. Не заставило его посмотреть на нее с любовью и наконец-то раскрыться ей. Если потеря собственной дочери и их общего ребенка этого не сделала, то, наверное, не поможет уже ничто. Протест в защиту права женщины делать то, чего она сама на самом деле не хотела, приносил странное облегчение. Выбор. Если бы она смогла убедить себя, что сама выбрала все это: сначала стать матерью, потом уехать из Англии и быть с Конором, выйти за него замуж и не рожать от него ребенка, то, наверное, чувствовала бы себя лучше.
Кейт шла вперед вместе с толпой на марше женщин Лос-Анджелеса. Она уже давно потеряла из виду кресло Сьюзи, голова которой находилась ниже уровня большинства людей. Транспарант – кусок фанеры с приклеенной скотчем картонкой – натер ладони, и Кейт не знала, что делать, если захочется в туалет. Этот транспарант ей вручили, когда они шли по бульвару Уилшир мимо дорогих магазинов, и теперь от рук исходил запах опилок, навевавший воспоминания о том, как однажды в детстве она вместе с мамой ходила в лавку мясника. Что бы сказала теперь ее мать? Она никогда не любила шум. Она взяла фамилию мужа, оставила работу и всю жизнь обслуживала других.
– Наши тела! Наши жизни! – прокричал кто-то, и женщины подняли торжествующий крик.
Странно было идти посреди проезжей части, где обычно ревели машины, проходить мимо магазинов и достопримечательностей со скоростью толпы. Персонал модных магазинов и ресторанов высыпал на улицу и глазел на женщин – кто-то ошеломленно, кто-то с аплодисментами.
Над головой плоской крышкой висело безоблачное небо Лос-Анджелеса. Конор не хотел, чтобы она сегодня была здесь: он был далек от политики и отказывался судить о стране, которая дала ему возможность заново открыть себя. Он считал проявления гнева непристойными. Это был еще один клин между ними. Тот короткий период перед свадьбой, когда она думала, что знает его, что он ее любит, теперь казался сном. Он отказывался говорить о Трикси, об аборте, обо всем.
Поэтому ничего больше у нее не осталось. Только идти вместе с незнакомцами, злясь из-за того, что она не могла даже как следует сформулировать. Протест был организованный. Несколько свистков и громкоговорителей, но при этом чувство товарищества и любви. Печаль. Рукопожатия, тревожные улыбки. Некоторые откровенно плакали. Женщины постарше, седовласые, боролись против этого еще в семидесятых, и теперь все вернулось. Маленькие девочки на плечах, еще не знавшие, что их ждет впереди. Кейт подумала о Трикси, учившейся в колледже, где девочки морили себя голодом и считали минет таким же обычным делом, как рукопожатие. Когда кто-то достал мегафон и начал кричать о выборах, правах женщин и деле Роу против Уэйда, Кейт на секунду испытала диссонанс. Как она очутилась здесь, в другой стране, примеряя на себя все эти разные жизни? Иногда от открывшегося перед ней выбора, свободы даже в браке с Конором у нее кружилась голова. После того, как бросаешь семью и детей, начинаешь понимать, что больше ничто не в силах тебя удержать, и иногда это было самое страшное, о чем Кейт могла подумать.
Адам лежал на кровати, разглядывая пятна сырости на потолке, и слушал, как Барри в соседней комнате принимает душ. Почему он так шумит? Чем он там занимается? Или Адам не хотел знать ответ на этот вопрос?
