Переехав позже во Францию, Клэр сначала выбрала роскошный курорт на юге, совсем рядом с Каннами. Эмма покинула родительский дом, как только стала достаточно взрослой для того, чтобы поступить в художественный колледж, и редко посещала мать. Но когда последняя переезжала на север, найдя юг слишком жарким и дорогим, она заставила Эмму помочь ей с переездом. И вот, когда та разбирала вещи матери, она наткнулась на целую коробку с письмами.
Коробка из-под обуви была розового цвета, и в ней оказалось больше двадцати конвертов, некоторые из них даже неоткрытые. Многие были адресованы Сабине, с указанием адреса в Кенте, другие – Клэр, на ее первый адрес в Лондоне. Эмме понадобилось какое-то время, чтобы понять, что «Сабина» было цыганским именем ее матери.
Все письма были Клэр от ее матери Дотии – в них содержались печальные и настойчивые мольбы, надиктованные знакомой, у которой был детский и трудночитаемый почерк:
«Я опять пишу по поручению твоей мамы, чье сердце разбито. Пожалуйста, Сабина, дай согласие на встречу с ней…»
Эмма спрятала коробку у себя в комнате, радуясь тому, что у нее появилось новое оружие в борьбе против матери. Из писем, в том числе переправленных фермерской парой, которая приняла Клэр, Эмме стало ясно, что Дотия возвращалась много раз и умоляла Клэр уважить своих предков и вернуться к кочевой жизни. Клэр же – теперь она предпочитала, чтобы ее называли именно так, – не только отказывалась проводить каникулы у матери, как об этом было договорено с самого начала, но и избегала любых контактов с ней. Фермерское семейство явно пыталось выступить посредником, но Клэр на это не пошла – она любила свое нынешнее, более комфортное житье и не хотела возвращаться в прошлое.
В своих письмах Дотия писала, что работы на фермах становится все меньше. Времена наступили тяжелые. Эмма даже не знала, жива ли еще ее бабушка, но в письмах было кое-что, что она могла с успехом использовать. За завтраком девушка бросила матери вызов, молча поставив коробку с письмами на стол.
На протяжении долгой паузы, последовавшей за этим, было видно, насколько потрясена мать Эммы. Она встала, словно хотела выйти из комнаты, но Эмма схватила ее и сжала руку с такой силой, что ее ногти побелели.
Эмме понадобилось две недели, чтобы разыскать Дотию. Поиск в «Гугле» привел ее к небольшому клочку земли в Северном Кенте, где, рядом с амбаром, который перестраивали, стояли две старые кибитки. Поехала она туда в основном из шалости, но и для того, чтобы еще больше насолить матери. Однако Дотия заинтриговала ее – на Эмму произвело впечатление полное отсутствие сантиментов и удивления, продемонстрированное ее бабушкой, когда она появилась перед ней. Женщина долго, не отрываясь, смотрела на нее, а потом кивнула головой, как будто произошло нечто, что она предвидела.
Бабушка Эппл – именно под таким именем узнала ее Эмма – была, по-видимому, нездорова, но, несмотря на это, фонтанировала историями о своем народе, культуру которого бесконечно любила. Эмма регулярно навещала ее, останавливаясь в пансионе в нескольких милях от кибиток. Во время долгих прогулок, которые часто начинались очень рано, она многое узнавала о цыганах и их обычаях. И об их культуре.
Всё то, что в Эмме было артистичного, богемного и мятежного, было просто в восторге. От фольклора. От карт Таро, гадания на чаинках и от того, что можно было показать «палец» общепринятым нормам. Поэтому, когда спустя два года Эмма поняла, что не только беременна, но и срок слишком велик для аборта, она точно знала, к кому обращаться.
С самого начала бабушка Эппл не только обожала Тео, но и сумела найти к нему особый подход. Эмма привыкла регулярно оставлять ребенка на попечение бабушки – иногда на целых две недели. Дотия пыталась ее порицать, но она всегда умудрялась подлизаться к старой цыганке и получить ее прощение.
