В ординаторскую вошел Шастин, сел за свой стол. По пятницам Шастин старался сделать обход как можно раньше, чтобы быстрее вернуться домой к своей ненаглядной Миле. Откровенно говоря, как считал Турчин, Мила ревновала своего Константина к каждому телеграфному столбу, к каждой его задержке на работе, несмотря но то, что Шастин в больнице забывал обо всем на свете, как и Иван Николаевич, уткнувшись в своих пациентов, только об их болячках и думал. Тем Шастин и нравился Ивану Николаевичу: полной самоотдачей в профессии, которая нередко шла в ущерб семье. Они были очень разные – Мила, выросшая в деревне, и Константин Евгеньевич Шастин, сугубый горожанин, из интеллигентной семьи, где родственники, вплоть до бабушек и дедушек были причастны к медицине. Его отец, профессор, доктор медицины, в Москве, правда уже почивший, не раз предлагал Константину продолжить его дело, известного гастроэнтеролога. На что Шастин всегда отвечал: «папа, ты же сам, в своих лекциях, непременно упоминал о том, что принципиальным и главным звеном в российской медицине является терапевт, врач общего профиля, могущий сразиться с болезнью и в хирургии, и в гинекологии, и других отдельных специальностях. Никто так не видит больного, как знающий терапевт, ведь мы призваны лечить не болезнь, а больного». А мы сейчас, рассуждал Турчин, все поразбежались в узких специалистов. Так и слышишь вокруг: это не мой пациент, я не пульмонолог или – я эндокринолог, уролог, офтальмолог и так далее. Скоро, наверно, дойдем до специалистов по правому легкому, левому яичку, среднему уху, поджелудочной железе…
Но остались в глубинке еще люди с нетронутой репутацией настоящего, все почти знающего терапевта, врача широкого профиля, отзывчивого, соболезнующего, по-настоящему доброго.
Турчин считал, что и он может быть отнесен к когорте этих врачей, несмотря на то, что он… убийца. Парадокс! Он ведь тоже огромную часть своего времени отдавал пациентам, которые платили ему взаимностью, любили его, уважали, ценили.
– Ты сегодня, как обычно, быстрее домой? – спросил он Шастина просто так, чтобы не стояла тишина в ординаторской: дамы-врачи еще не вернулись с обхода.
– Нет, Ваня! Я сегодня дежурю, подменился. Мила попросила, чтобы я все выходные пробыл дома, я уломал Ястребову.
– Ну, ты монстр! – восхищенно протянул Турчин. – Саму Ястребову уломал отдать ее законное пятничное дежурство! Восхищен.
– Да она чего-то шибко и не ломалась, говорит, устала за неделю.
– А вы чем собираетесь заниматься?
– Мила в город хочет ехать в понедельник, а у меня дежурство, вот и надо сегодня отдежурить, а в субботу машиной заняться, механик придет.
– Понятно. А мы сегодня с Юлькой в загул идем, на все выходные.
– Давай, давай, покажи себя во всей красе, пусть Сашку своего бросает.
Они продолжали сидеть за компами, тупо печатая десятки эпикризов, неспешно переговариваясь.
В ординаторскую влетела заведующая и с ходу напала на Турчина:
– А ты что мне не сказал про вчерашнюю бабку? Померла. Я не посмотрела ее даже.
– Ты же просила ее глянуть и, если надо, положить, что я и сделал.
– Светлана Геннадьевна, на планерке ведь Татьяна доложила, что поступила во второй половине дня тяжеленькая бабуся, худая и сухая. Иван Николаевич назначил адекватную гидратацию, не пьет и есть отказывается, – напомнил Шастин.
– Да я ничего не говорю против Турчина, правильно терапию назначил, а вот мне не напомнил, вот я о чем.
– Да когда было еще напоминать? И так, с планерки – в палаты, тебя и не видел даже. А чего она померла? – чуть не радостно спросил Иван Николаевич?
– А я почем знаю? От старости, наверно. На вскрытие ее направляй, чего там у ней было?
– Родственники амбулаторную карту передали, рак желудка, метастазы в печень, холестаз.
– А зачем взял ее? – не отставала заведующая.
– В истории записано: по настоянию родственников.
– Вот еще одна смерть повиснет, онкологическая, главный будет орать, – ныла Светлана Геннадьевна. Ну попробуй, может родственники согласятся на вскрытие?
– Да они уже все подписали и забрали труп. Я все доложил на планерке. Все в порядке, не орал.
– Давай, все равно, старайся отказывать таким.
– Ладно-ладно, сейчас, историю покажу.
Турчин радостно выскочил из ординаторской, чуть не сбив дверью входящую докторшу, умницу, невозмутимейшую Елену Ивановну. Пробить ее чем-то необычным было невыносимо трудно: она все знала и все повидала. Наверно, поэтому, мало кто из пациентов видел ее даже улыбающейся, а уж смеющейся не видел никто, это точно. Очень редко ее мог рассмешить Турчин, анекдотом или веселой историей из жизни окружающих. Сама она была весьма остроумной.
– Куда это Вы, да такой радостный? – спросила Елена Ивановна, – Никак облаготетельствовал кто?
– Бабушка вчерашняя померла, – ляпнул не подумав Турчин.
– Вот радости-то привалило Турчину, разбираться со случаем.
Иван Николаевич уже искал историю болезни бабули на посту медсестер. Она лежала на столе сверху. Он раскрыл последнюю страничку и прочитал имя-отчество сына. «Так вот как Вас кличут, Ерофей Митрофанович, унылый и сомневающийся философ-соучастник».
