От наркоза я отхожу медленно. Сны тяжелые, мрачные. Что именно снится — не помню, но каждый раз, погружаясь в забытье, я чего-то пугаюсь и норовлю очнуться. Пробуждаюсь неизменно в слезах. Помню только детский плач, который продирает до костей, преследует и в ушах звенит старой травмой. Кажется, будто это мой ребенок надрывается, хотя у меня никогда не было беременностей. Хочу его найти, прижать к себе и вдохнуть запах. Я лежу одна в палате и ощущаю какое-то нескончаемое бессилие и одиночество.
Персонал в этой больнице слишком приветливый. Бегают вокруг, стараются угодить. Немало в душе напрягаюсь из-за этого: складывается ощущение, что я умру скоро и все эти люди из жалости сговорились хоть как-то подсластить бедняжке последние часы.
Врач уверяет, что операция прошла по плану и для паники поводов нет, но все же первые сутки после лапароскопии провожу в подозрениях и смятении.
На второй день я вырываюсь из медикаментозного сна рано утром и вижу, как медсестра Амрит поправляет букет белых гортензий. Яркий свет проникает сквозь жалюзи и чертит на ее алой форме белесые полосы.
— Красивые, — говорю на английском. — От кого принесли?
— Нет карточки. Вот и завтрак, смотрите какой! М-м-м! А аромат! Аромат, мисс! — Она активно, чуть комично жестикулирует, и я улыбаюсь.
А потом и вовсе хихикаю. Пытаюсь дать понять милой медсестре, что голода не чувствую совсем. Но Амрит тоже не промах — усаживается рядом, зачерпывает ложкой какое-то жидкое пюре.
— Скажите «а-а-а», и Амрит все сделает за вас, мисс.
— Окей-окей! Благодарю, я сама справлюсь. — Забираю у нее ложку.
— Сколько вам лет, столько и ложечек, — хитро улыбается она.
Двадцати бы вполне хватило, но Амрит считает вслух. Она ведет себя как мама маленькой девочки, и в другой ситуации это бы раздражало, но здесь, в чужой стране, со швами на пузе, я ощущаю себя одинокой и уязвимой, поэтому радуюсь навязчивой заботе. Подчиняюсь и съедаю все, что требуется.
Оставшись одна, долго смотрю на букет. Красивые цветы, утонченные, запредельно нежные. Будто специально выращенные, чтобы радовать глаз отошедшей от наркоза дурехи, которая в Индии умудрилась получить разрыв кисты и потерять при этом почти две трети яичника.
Вытираю слезы. Жалкая неудачница, теперь еще и наполовину бесплодная.
Меня везли на вертолете, он как-то умудрился сесть прямо на дорожке перед виллой. Тогда было уже настолько все равно, что я ничему не удивилась. А сейчас обдумываю, и прямо вау! Вертолет у виллы — окей, что дальше? Моя брюшина была наполнена кровью, меня трясло от ее потери. В больнице медики бегали, суетились. Навела я шороху! В меня влили пару литров плазмы, прооперировали.
Сейчас тепло, спокойно. Амрит открыла окно, впустив в палату свежий воздух и задорное щебетание птичек.
Прошлым вечером, выйдя из наркоза, я позвонила своим, дабы успокоить, и это, наверное, морально был самый тяжелый момент суток — я не чувствовала себя в порядке, но притворялась. Родители так распереживались, что с полуслова принялись бомбить обвинениями в случившемся. Зачем поехала на какую-то виллу у черта на куличках, зачем занималась спортом, ведь мне нельзя? Зачем. Зачем. Зачем.
Они звонили и писали всю ночь, пока мобильник не сел. Я честно старалась отвечать, но с каждым разом было все тяжелее. Каждое слово градом прибивало к земле. Мне припомнили и неудачный брак, и прочие промахи. Обещали, что больше я и шагу без родительского разрешения не ступлю, потому что ни на что не способна.
Где же Демьян? Сама я ему из принципа не пишу, да и что он сделает? Но отчего-то хочется, чтобы был в курсе и… не знаю, написал пару слов. Каких-нибудь.
В следующий раз, когда открываю глаза, в палате нас двое, и второй человек не Амрит — как-то сразу прихожу к этому пониманию. Солнечный свет из яркого стал приглушенным — вечереет, наверное. Не без труда я фокусируюсь на посетителе в белом халате за столиком. Пульс слегка ускоряется, пока происходит узнавание.
Когда наши с Демьяном глаза встречаются, мои губы трогает легкая улыбка — посмотрите только, кто пожаловал! А ведь знала, что бросит все и сорвется. Удивления нет, лишь тупая, как боль, радость. Баженов до бессилия предсказуемый.
— Привет, — говорит он негромко, а кажется, что в набат бьет.
Хочу, чтобы на колени встал и умолял к нему вернуться. Говорил, что не может без меня, помирает и все такое.
— Здравствуй. Как твои дела?
— Намного важнее, как твои, — отвечает Демьян в обычной манере.
Хмыкаю.
— Да вот, разрыв кисты. Бесплодие под вопросом. У мамы так же было, но она к тому времени уже успела родить меня. Я — никого не успела. А так отлично дела, откачали, как видишь. Похудела, наверное, все же минус орган. Хотя он мало весит, так что на весах разница будет незаметной.
— Я говорил с врачом, ты еще некоторое время побудешь под наблюдением. Как медики дадут отмашку, организую тебе комфортный перелет домой.
— Спасибо. Поезжай в отель, я хочу поспать.
Слезы снова жгут глаза. Я крепко зажмуриваюсь, стараясь погасить порыв. Хочу быть сильной и при Баженове тоже. Просто не могу потерять все то, чего добилась.
