— Давай вернемся вниз и вызовем такси? Мне не по себе. Честно.
Мы смотрим друг на друга. Демьян цокает языком.
— Я уже трезвый, все будет хорошо.
— Я тебе не верю! Ты говорил, что покажешь интересное место, но не предупреждал, что придется лезть на крышу! — отчитываю его.
— Когда ты успела стать такой трусихой? Мы раньше лазили по горам, Кристин, — выдает он. — Ты же хотела встретить рассвет. Я выполняю желание. Лучшего места не найдешь, но, если хочешь, пошли по домам.
В его голосе проскальзывает досада, которая невольно передается и мне. Я и правда никогда не была такой уж трусихой. Прислушиваюсь к себе и понимаю, что боюсь не Демьяна, не крыши, а Марка. Его реакции, когда он узнает, куда я поперлась.
Это понимание выбивает из колеи. Я, наверное, слишком пьяная, иначе объяснить не могу, почему поднимаюсь по лестнице и выхожу на крышу.
— Вау! — восклицаю, оглядываясь. — Как здесь красиво, Дём!
— Еще рано. Я скажу, когда пищать.
Его рука горячая и твердая. Я весь день старательно избегала касаний, потому что это казалось совершенно лишним и неправильным. Я замужняя женщина.
Следующие десять минут мы не отпускаем друг друга ни на секунду. Реально опасных участков нет, но сам факт, что мы карабкаемся по крыше чьего-то дома и можем свалиться, — будоражит. Я держусь за Баженова крепко, просто изо всех сил. Он ни на мгновение не оставляет без поддержки, шутливых комплиментов. Подсаживает, помогает слезть, дает советы, разряжая обстановку.
Когда добираемся до нужного места, пульс грохочет, адреналин шпарит, а внутри такой подъем, что словами не описать. Напитанный кислородом организм будто перерождается. Я живу каждой клеткой, живу по-настоящему.
— Помнишь, как мы забрались на ту гору… как ее? Потом не могли велосипеды спустить, — говорю тихо.
— Конечно. Твой отец нас чуть не прибил, увидев фотографии у тебя в телефоне. Кстати, давай я тебя щелкну? — Демьян тянет руку за моим смартфоном.
Понял всё. Что не позволю ему иметь в галерее мои фото, что для меня это слишком.
Качаю головой — не нужно фотографий. Марк не должен узнать об этом. Меня домой не пустят.
Демьян снимает куртку, расстилает ее прямо на железных листах. Мы усаживаемся рядом и смотрим на город.
Слов нет. Да они и не нужны, без них ясно. Невероятно красиво. Я стараюсь смаргивать слезы, чтобы не показаться жалкой. Я так давно не делала ничего действительно волнующего, что сейчас захлебываюсь. Буквально тону в своем восторге.
— Ты в порядке, Крис?
— За последние пять лет я ни разу не была вне дома или гостиницы после полуночи. Честно говоря, думала, что ночная жизнь с замужеством закончилась в принципе.
Демьян усмехается. Достает из пакета две бутылки шампанского, по очереди открывает.
— Мы забыли пластиковые стаканчики, — напоминаю я, разрывая пакет с чипсами.
— Не будем портить вид пластиковыми стаканчиками, — отвечает он спокойно. Протягивает мне бутылку, вторую подносит к губам и делает глоток. — Красиво здесь, да? Я обычно прихожу сюда один, когда чувствую апатию.
— Безумно.
— Рассвет… — он смотрит на часы, — примерно через сорок три минуты. Дождемся? Тебе не холодно?
— Дождемся, конечно, раз пришли, — шепчу я, жадно рассматривая крыши домов, пустые улицы, возвышающиеся вдалеке грандиозные соборы.
Дышать боюсь — настолько это замечательно.
А потом Демьян касается тыльной стороной ладони моей обнаженной лодыжки:
— Все-таки замерзла. — И обнимает со спины.
Пульс взрывается. Ко мне пять лет не прикасался другой мужчина. Вообще никак, никогда. Марк был против даже мужчин-стоматологов. И я была уверена, что так теперь будет всегда. Демьян — брат, но даже к такому я оказалась не готова.
Нет, Баженов не лапает. Коснись он чуть выше или ниже, я бы сразу встала на ноги и отошла. Он обнимает абсолютно по-дружески, прижимает к теплому боку, грея. Его сердцебиение до обидного ровное. Он сам совершенно спокоен.
Когда мне было четырнадцать, мы в последний раз спали в одной комнате. А до этого такое случалось нередко. Родители веселились до утра, мы были предоставлены себе. Могли смотреть сериалы, играть в приставку и вырубиться вот так же. В то время Демьян меня волновал, наверное, чуть больше, чем допустимо для четырнадцатилетней девочки. И совместные ночи потом крутились в голове, будоражили. Но с его стороны никогда не было ни шутки, ни запретного касания, ни даже взгляда.
Я видела, как Баженов смотрел на своих девчонок, и могла отличить. Никогда не была дурочкой. Ко мне он не испытывал ничего. Ни малейшего интереса.
Как и сейчас, впрочем.
Стараюсь успокоить пульс.
Демьян вытягивает руку и начинает вполголоса объяснять, где что находится. Вот такая экскурсия с крыши.
Я слушаю и киваю. Дико стыдно, потому что о ней, конечно, не расскажешь Марку, хотя мы ничего плохого не делаем и даже не собираемся. А еще потому, что я не помню, когда была так счастлива.
— Демьян, — нарушаю возникшее молчание. — Почему ты расстался со своей девушкой?
