В общем, когда мы вернулись на место пикника, с Якубовым никто не разговаривал. Даже Маша. Мы общались между собой и дружно делали вид, что Сашки тут вообще нет. Он растерянно послонялся по поляне, поиграл с Вели, принес ему свежей воды из речки, утомился молчать и решил мириться с нами. Начал с ходу как надо:
– Да чего вы все? Подумаешь, так себе трючок, ерунда, чего такого случилось-то?
Рита аж вином поперхнулась, Ковбой сжал кулаки, а Костя, достававший из углей картошку, выпрямился:
– Саш, ты действительно не понимаешь? Твоя жизнь – только твое дело. Если наплевать на родных, то можешь распоряжаться ею, как тебе вздумается, и таки погибнуть наиболее шикарным способом, в конце концов. Но ты со своим антиинстинктом самосохранения и тягой к риску у каждого из нас отнял сегодня мириады нервных клеток. Чего ты ждал, когда лез на перила? Восхищения и радости? Не получилось. Ты нас напугал и обидел, ты устроил каждому из нас отличный дистресс. Это типичное псевдогеройство, глупое и жестокое. Для тебя «трючок», а для Риты чуть ли не сердечный приступ, для Маши – истерика, для Витьки – пережитое за то время, что ты красовался на перилах, концентрированное горе от твоей, идиот, гибели, даже у девочки, – посмотри, – до сих пор нервный тик. Спасибо, мы насладились и оценили. Сполна.
Тут я с ужасом осознала, что левое веко у меня непроизвольно сокращается и мелко-мелко дрожит. Закрыла глаз рукой, но это не помогло. И так мне себя жалко стало… Это ж теперь навсегда, как я работать с дергающимся глазом буду? Неужели придется попрощаться с цирком, с Костей, с Агеевым, со всеми? Слезы сами потекли, и Якубов бросился меня утешать и извиняться. Потом он извинялся перед каждым отдельно, потом Маша его поцеловала, потом все выпили вина, и мне тоже дали полстакана, условившись, что Барскому и Давиду Вахтанговичу никто не скажет ни слова. Повод был весомый – дурацкий адреналинщик Якубов сидел на траве и улыбался, а не лежал на камнях, сорвавшись в тридцатиметровую пропасть.
Остальное время Якубов был паинькой, и мой глаз перестал дергаться уже к вечеру, но в минуты особого нервного напряжения этот странный тик напоминает о себе. До сих пор.
Больше мы в тот день никуда не поехали. Побродили по лесу, набрали каштанов и экзотических орехов пекан, искупались в ледяной речке и вернулись домой – Вели подъел все, что я взяла с собой, и явно хотел ужинать. А детский режим следовало соблюдать.
В нашем коллективе у меня образовалось довольно много добрых приятелей – девочкой я была контактной, открытой, легкой и неглупой, людей принимала априори как друзей, не ожидая от них никакого подвоха. Они отвечали мне неизменно хорошим отношением, хоть большинство взрослых, много повидавших, закаленных непростой и очень специфической цирковой жизнью артистов, всерьез меня, конечно же, не воспринимало. Помогали, улыбались, принимали мои небольшие услуги в ответ на свою помощь и совет, но видели во мне маленькую домашнюю девочку (кем я, собственно, и была, конечно), а не пусть юную, но артистку цирка.
