Основной свет в гостиной выключен, горит только диодная лента, спрятанная в карнизе над окном, и мягко сияет телевизионный экран. Мы с Димой сидим поперек разложенного дивана, облокотившись на подушки, и пытаемся смотреть один из сезонов сериала про зловредного врача, вперемешку со спорами.
– Он ужасен! – в который раз восклицаю я.
– Почему? Потому что говорит правду в лицо? – вяло отзывается Дима.
– Потому что пугает и без того несчастных пациентов. И не только! Он все свое отделение абьюзит только потому, что ему, видите ли, скучно!
– Он спасает людей.
– Это, скорее, побочное действие. Он эгоист и социопат.
– А может, он просто одинокий несчастный человек?
– Ничего удивительно. Кто бы такого вытерпел? Все лгут, один я великий правдоруб! Бла-бла-бла… Он не знает, что делать со своей жизнью, но лезет в чужие. Лицемер!
– Возможно, так он пытается заполнить пустоту в душе. Ну знаешь, сделать что-то значимое. Придать смысл своему существованию, оставить след.
– Очень мило. След от трости промеж глаз, да? – недовольно бормочу я и подношу ко рту горлышко бутылки, делая крошечный глоток. Сладковатый привкус прилипает к щекам, и я недовольно причмокиваю. – Надо было купить нормальное пиво.
– Оно нормальное, – усмехается Дима и отпивает из своей бутылки.
– Да, только безалкогольное. А что дальше, Дим? Резиновая женщина?
Поворачиваю голову, выразительно приподняв брови. Зимин смеется и сползает ниже по подушке, виском касаясь моей руки. Смотрим друг на друга несколько долгих мгновений, в которых растворяется предыдущий спор и мой дурацкий вопрос с подколкой.
– Сядь ровно, – глухо произношу я, легонько дернув плечом.
– Не могу. Я сейчас лопну, – хрипит Дима и устраивает голову у меня на бедрах.
– Ты сам попросил добавки, – нарочито участливо напоминаю я.
– Было слишком вкусно. Мятка такая же, как делала твоя мама, когда мы были мелкими.
Мои щеки теплеют. Положение совсем не смущает, даже наоборот. Забираю у Димы бутылку и вместе со своей ставлю на полку открытого стеллажа, что стоит у торца дивана.
– Ты знал, что на юге картофельное пюре называют толченка, а не мятка? – спрашиваю я.
– Слышал вроде, – отвечает Дима, удобнее устраиваясь на моих ногах: одна его рука забирается мне под колено, а вторая мягко опускается поверх.
– Угу. – Бездумно касаюсь пальцами его волос. – А еще шелковица, а не тутовник.
– Ужас! Будто другой язык, – тихо смеется он. – О-о-о… Почеши-почеши. И спину тоже.
– А мордочку вареньем не намазать? – повторяю слова, которыми папа частенько отвечал на все наши детские просьбы.
– Только если ты его потом слижешь, – парирует Зимин, и я щиплю его за плечо. – Ай! Ну я же пошутил! Когда ты стала такой жестокой?
– Это я еще любя.
– Лучше чеши давай…
Приглушенно смеюсь. Я это плохо помню, но мама рассказывала. Муракашками я называла мурашки на коже головы, после того как мне расплетали тугие косички. И, если была возможность, я всегда просила именно Диму помочь, ведь он еще и массаж мне делал.
– Ты сам меня на это подсадил!
– Ты строила такие жалостливые рожицы, я не мог отказать. О! А еще помять ножки перед сном, покататься на моей шее, поиграть в чаепитие, рисовашки. Да я буквально рабом твоим был! Даже Саше так не доставалось, как мне.
– Все-все, страдалец, уймись, – хихикаю я и веду ногтями вверх по его затылку. Принимаюсь выводить круги на макушке, а другой рукой почесываю спину. – Доволен?
– Угу, – сладко мычит Дима, – продолжай.
Беззвучно вздыхаю. Кто из нас еще жестокий? Серия сериала заканчивается, начинается следующая. Мытька приходит к нам и усаживается у меня под боком, с недовольством глядя на то, что происходит. Могу представить, о чем он думает: «Ты почему его наглаживаешь? Я здесь кот. Это моя привилегия». Убираю руку с макушки Димы, чтобы приласкать кота, но тут получаю неожиданное наказание – укус чуть выше колена.
– А ну верни на место, – рычит Дима.
– Ты у Мытьки кусаться научился?
– Он у меня. Верни руку на место.
– Прости, тучка, – обращаюсь к грозному коту, – я в плену. Видишь? Можешь загрызть своего хозяина – и тогда я вся твоя.
– Ага, сейчас, – бормочет Дима. – Ты вся моя.
Руки продолжают двигаться на автомате, а вот сердце замирает. Ему плевать, что сказанное едва ли серьезно. А мне… Мне, похоже, тоже. Местечко, которого коснулись зубы и губы Зимина, немного жжет. Границы! Нужны границы, и срочно. Опускаю голову, глядя на Диму, что лежит с закрытыми глазами. Голубоватый свет экрана телевизора касается его кожи, и в носу отчего-то щиплет. Да какие тут, к черту, границы? Все равно что пытаться мелом по воде рисовать.
Мытька фыркает, видимо, устав ждать. Перепрыгивает через меня, ударяя Диму в бок, и выскакивает из комнаты.
– Обиделся, – сипло резюмирую я.
– Я потом ему двойную порцию корма выдам. Не отвлекайся!
