Она поворачивается спиной и поднимает к макушке еще влажные волосы. Максим подходит ближе, но не торопится прикасаться к замку платья. Растерянность прошибает холодными колючками, солнце безжалостно слепит.
– И ты вот так уйдешь? – хрипло выдавливает он.
– Как –
– Да, но… – Мысли Максима путаются, он не знает, что сказать. – Ты мне хоть номер оставишь?
– Номер чего? Своей палаты? Тебя все равно не пустят.
Он шире распахивает глаза, явно не оценив шутку. Женский смех звенит в ушах, в груди появляется необъяснимая тяжесть.
– Мы славно провели время, Максимка. Удачи тебе!
Гостья берет сумочку, висящую на ручке шкафа, и выходит в коридор. Тяжелые шаги звучат за ее спиной.
– Ты сейчас серьезно? Это все?
– А чего ты хотел? – спрашивает она, глядя в небольшое зеркало у входной двери, и поправляет волосы.
Их взгляды встречаются через отражение, и, возможно, где-то в зазеркалье этот момент выглядел бы иначе, но не здесь. Максим молчит, руки тяжелые – не поднять, ноги свинцовые – не сдвинуть, даже голоса нет, как и понимания собственных чувств.
– Пока, – мягко произносит таинственная гостья и, надев туфли, выходит за дверь, а затем беззвучно закрывает ее за собой.
Бросаю спортивную сумку на пол, жаркое послеполуденное солнце разливает по комнате мерцающий свет, но благодаря работающей сплит-системе воздух тут свежий и чистый. Квартира, которую Женька нашла для нас, в реальности оказывается даже лучше, чем на фото: просторная спальня с диваном и широкой кроватью, милая кухня со светлой мебелью, необходимой техникой и посудой, приличная ванная в пастельных тонах, а до «Горизонта» всего минут пятнадцать пешком. Отголоски вчерашней ночи болезненно бугрятся под кожей, заставляя задаваться вопросом: а не лучше ли было сразу так сделать – снять квартиру и не влипать ни в какие неприятности, остаться в неведении и не раскрывать эту чертову шкатулку, оказавшуюся ящиком Пандоры? Взгляд плывет, сердце ноет. Вспоминаю прощальные объятия Димы, его тихий голос, холодные пальцы и мягкие губы, скользящие по моей щеке. Я не надеялась, что он попросит меня остаться, и все же уходить было невероятно тяжело. Но я обещала. Обещала…
– Ну как тебе? – Женька проходит в комнату и валится на кровать, раскинув руки. Матрас пружинит, золотистое покрывало шуршит.
– Здорово, – отзываюсь я, делаю шаг вперед и падаю рядом, утыкаясь лицом в подушку, которая пахнет ядреным кондиционером для белья.
Фомушкина гладит меня по голове и кротко спрашивает:
– Неужели все так плохо?
– Сначала ты, – бормочу я и поворачиваю голову.
Женька невинно хлопает пушистыми ресницами, задумавшись на пару мгновений.
– Да у меня ничего особо интересного. Потусила с одним барменом, попрощалась с Ромой и Костей. Мальчики не в обиде, хорошо себя вели.
– А что за бармен?
– Просто бармен.
– Как ты это делаешь?
– Что именно?
– В людей не влипаешь.
– Ухожу раньше, чем успеваю привязаться или привязать.
– У меня уже так не получится, – произношу я, проглатывая горечь.
– Что там, Ксю? – обеспокоенно, но осторожно спрашивает Женька. – Что случилось?
Сквозь страх и бессилие возвращаюсь во вчерашний день и пытаюсь оживить надежду, погребенную под пеплом прошлого. Вдруг я что-то упустила? Вдруг существует какой-то выход и Фомушкина найдет его, глядя со стороны. Только Женя по ходу моего рассказа мрачнеет. Слушает молча, ничего не уточняет и не предлагает. Заканчиваю длиннющий монолог, вглядываюсь в глаза подруги и вижу то, от чего душа покрывается трещинами, точно и без того сухая земля под палящим солнцем.
– Можешь не жалеть меня, – выдавливаю я. – Говори, что думаешь.
– А что тут скажешь? – Женька обескураженно мотает головой. – Он прав: тебе не нужно в это лезть. Оставь его в покое.
– Ему нужна помощь!
– Сам он так не считает.
– Ты говоришь это, потому что тебе на него наплевать!
– На него – да! А вот на тебя – нет! – Фомушкина повышает голос, но тут же берет себя в руки. – И ему тоже, Ксю. Стоит отдать твоему Морозному должное – он честно все рассказал, но остальное…
– Я сама попросила. – Мигом ощетиниваюсь, будто дикая кошка, защищающая самое ценное.
– Хорошо, – мягко кивает она. – Я понимаю, почему ты его защищаешь. Догадываюсь, что тобой движет. Но это больше не весело. Пацан по трупам ходит, сам едва живой, считай, фарш. Это может быть все что угодно: самонакрутка, зависимость, депрессия, тревожное истощение, какое-нибудь расстройство. Ты психолог, психиатр? Туда хочешь – к нему? Эта хрень, может, и не заразна, но опасна.
– И что теперь? Закрыть глаза, как это сделали все остальные? Бросить его? Снова?!
– Расскажи своему брату, семье Морозного, пусть они этим занимаются.
– Еще одно предательство! Я не могу. Я дала обещание.
– Тогда держи их все, – твердо говорит она, словно последнюю печать ставит.
