Сомневаясь, замечает ли он меня, я стал ложкой со скрежетом гонять чай в стакане, но, не добившись внимания раздраженно позвал его: – Пап!..А пап!
– Чего тебе? – нехотя оторвался он от чтения.
– Вечно ты меня по вечерам колбасой кормишь. Надоело!– высказал я ему накипевшее и швырнул бутерброд собаке. – Ну, никакой фантазии! Правильно мама говорит, что ты ленивый.
Папа вздохнул и вновь уткнулся в книжку, но, видимо, мои упреки задели его за живое, так как через минуту он захлопнул книгу и, поднявшись, заглянул в холодильник.
Вскоре на плите в сковороде скворчала в масле картошка, а я хищно поглядывал на большой маринованный огурец, надеясь, что им ни с кем не придется делиться.
И вот я, вопреки всем указаниям диетологов, утверждающих, что ужин надо отдать врагу, за обе щеки уплетаю поджаристые золотистые ломтики и хрумкаю огурец.
Папа при этом с интересом наблюдает, как я уничтожаю содержимое тарелки, а затем, чему-то улыбнувшись, начинает свой рассказ:
– Вот смотрю я на тебя, Димка, – сытого, умытого, в чистой рубашке, и думаю, как много в жизни изменилось.
Тебе колбаса надоела, собаке ее скармливаешь. А знаешь ли, сын, что со мной приключилось в далекие послевоенные годы, когда голод крепко схватил нашу семью за горло? Конечно, и другим тоже было тяжело, но нам особенно, так как было нас у мамы четверо ребятишек – мал мала меньше. А отец мой, твой дед, не вернулся с войны.
Мама в то время работала медсестрою в детском саду, а ходили туда такие же голодные и неухоженные дети, так как места вокруг были глухие – таежные, и повсюду, куда ни кинешь взор стояли суровые вековые леса, да окутанные колючей проволокой заборы.
Ты уже слышал, сын, о сталинских лагерях, так вот это они и были. Много в них народу сгинуло, но тогда я об этом не задумывался, да и не знал.
А мама моя, твоя бабушка, сам знаешь, человек открытый, душа нараспашку, что только не делала, чтобы поднять, прокормить нас.
Была у нее удивительная способность, с растениями разговаривать. Бывало, пошепчет над цветком, и к дню рождения он точно расцветает.
Так вот, насадила она на своем огороде картошку, тоже о чем-то с ней разговаривала, много ухаживала, и уродилась та на славу, с огромными питательными клубнями.
Ни у кого такой не было! Маме бы промолчать, так она на работу принесла, радостью поделилась.
И в ту же ночь у нас всю картошку вырыли. Хоть плачь!
А тут еще младшенький из нас захворал от голода. Вот и ходили мы по лесам в поисках прошлогодней брусники да клюквы.
Как-то забрел я на территорию воинской части. Если там и была охрана, то я ее не заметил. По всей видимости, это был хозяйственный двор, и дисциплина у солдат хромала. По крайней мере, на меня никто не обращал внимания, и я беспрепятственно расхаживал среди каких-то невысоких построек, гаражей и складов.
И вот до меня донесся божественный запах похлебки. Где-то рядом стояла полевая кухня, и дымок, исходивший от нее, медленно вился к голубому небу.
Мой рот сразу наполнился голодной слюной, а в животе засосало под ложечкой.
Мне было двенадцать лет, и я надеялся, что меня покормят. Но, подойдя к грубо сколоченному столу, я наткнулся на столь же грубого офицера.
Увидев, что повар, пожилой солдат, протягивает мне миску, он, схватив меня за шиворот, отбросил в сторону: – Что это за дела? Черт подери! Откуда они только берутся – лагерные отродья! Гони их взашей, попрошаек!
Я чуть не заплакал от обиды, но мне очень хотелось есть, и, отряхнувшись, я подошел вновь, бормоча и оправдываясь.
Напор ярости у офицера иссяк, и, махнув рукой, он милостиво разрешил: – Налей ему, чего уж.
Я опасливо присел за стол, тайком наблюдая за офицером, и странно, но я испытывал к нему чувство благодарности. Я нашел тысячи причин и оправданий его безобразному поведению. А он, сперва унизив меня, теперь с улыбкой посматривал в мою сторону, ощущая себя невероятно щедрым благодетелем.
Я встал из-за стола таким же голодным, не осмелившись попросить добавки, и, поблагодарив солдата, собирался уйти.
Как вдруг передо мной открылась восхитительная, сказочная гастрономическая картина. Десятки кругов копченой колбасы, издававшие одурманивающий аромат, висели на крюках в открытой машине.
Там находилось много чего вкусного – и окорока и грудинка, но мой взгляд не мог оторваться от этой фантастической картины.
Живя впроголодь, мы не могли себе позволить даже кусочка такой роскоши, и я сразу подумал о своем младшем брате, о том голодном блеске его глаз, с которым он каждый день встречает меня, об исхудавшей измученной маме и остальных братьях.
Всего одно кольцо колбасы и все могло измениться. Всего одно! А тут их было не счесть. И я, плохо понимая, что делаю, схватил ближайшее. Рука сама потянулась за колбасой.
И вот, ошарашенный, я чувствую ее сальную поверхность в своей ладони, ее тяжесть приятно оттягивает руку. Я стою и блаженно улыбаюсь, а затем стремительно бегу к выходу.
Почти одновременно я слышу злобный крик. За мной, за моей спиной, целая погоня. Тяжело бухают кирзовые сапоги, а я, прижав драгоценную ношу к груди, несусь как ветер.
