На следующий день Тимошенька пришел с фингалом и проблеял, что упал. Вести себя лучше не стал, но сделался гораздо изворотливее. Как я понял, нэпман дал ему отцовский наказ, закрепленный синяком, — не высовывайся, хочешь что-то получить, так делай это тихо.
Потом Тимофей связался с уголовной шушерой. А когда отца взяло ОГПУ за махинации, и он остался с матерью, то окончательно распоясался. Ох, сколько связано у меня с этим мерзким шакаленком. Точнее, шакаленком он был в конце двадцатых годов. Потом вырос в такого упитанного шакала.
Неужели он? Сретенка, кинотеатр «Уран»… Очень может быть. И отличительные приметы. Или все же не он? Да ладно, все равно свои соображения надо написать в рапорте. А там время покажет — он или не он. Но такое вполне в его духе…
Троицу отправили в спецгруппу нашего фронтового отдела, занимавшуюся дезинформацией противника через задержанных агентов. Слышал, что потом через этого радиста-эмигранта дезинформации скормили немцам немало, да еще такой жирной, наваристой. Думаю, мы ею не одну солдатскую жизнь сберегли, смешав немцам планы прорывов и окружений. Да еще приняли борт с пятью парашютистами. Но это уже была не моя забота.
У меня появились дела совершенно другого характера. В очередной раз появился Вересов. И с легкостью повернул мою жизнь в совершенно иную колею…
Кожа у Кургана всегда была настолько чувствительная, что после первой попытки нанести татуировку он едва не умер от заражения крови. Поэтому, в отличие от соратников по воровскому ремеслу, не украсил себя, как людоед с островов Тихого океана, затейливыми росписями типа «Смерть лягавым от ножа».
Он вообще не понимал, зачем ворам эти дикарские атрибуты. Облегчать работу уголовному розыску? Ведь бродяги сами рисуют себе особые приметы, по которым их потом находят и опознают.
Теперь отсутствие татуировок сильно помогало ему косить под пленного окруженца-сержанта. И за какие-то две недели Курган проявил себя во всей красе, продемонстрировал талант разводить людей на откровенность и толкать на роковые шаги.
Так, он вычислил еврея, притворявшегося Иваном Сидоренко. Потом нашел еще одного комиссара. И уже почти подбил группу заключенных на побег.
Гестаповец Фишер не мог на него нарадоваться. При этом сулил златые горы, но ограничивался куревом, шоколадом и чашкой хорошего кофе. А Курган уже задумывался, не слишком ли лихой он взял разбег. Его начинают ценить, как провокатора, а хорошими кадрами не разбрасываются. И что, теперь до конца жизни слоняться по лагерям за шоколад и буханку черного хлеба?
Тогда он решил исполнить головокружительный кульбит. Чувствовал, что к нему присматриваются. В лагере есть подпольная организация, он знал о ней и начинал прощупывать подходы.
И дал возможность заподозрить себя в работе на немцев. Да не только дал повод, но и позаботился о том, чтобы информация дошла до его кураторов. Мол, агент засвечен. Пора его менять.
Исполнил он это филигранно. Вот только немало здоровья ему стоило ожидание того, кто решится первым: подпольщики удавят его или гестапо вытащит зарекомендовавшего себя агента. Был вариант, что немцы вообще не захотят его вытаскивать — мол, сдох Максим, и хрен с ним. Или будут ловить на него, как на живца — посмотрят, кто именно его пришьет, а потом потянут цепочку. Так что часы неопределенности дались Кургану нелегко.
У него вырвался вздох облегчения, когда за ним пришли конвоиры и погнали его пинками в хозяйственную часть лагеря. Там, в отдельном помещении, ждали своей участи трое таких же страдальцев. Похоже, тоже засвеченные провокаторы. Большинство из них рано или поздно сгорали. Одним везло — их спасали немцы. Другие погибали.
— За что здесь, мил человек? — спросил похожий на барана кучерявый мужичонка с гнилыми зубами.
— За дело, — ответил коротко Курган.
И больше ни в какие разговоры ни с кем не вступал. Откушал вполне приличный ужин — каждому дали кашу, чай и большой кусок хлеба. Повалился на застеленный дерюгой топчан. И уставился в стену, размышляя, чем все кончится. Спишут его немцы, как использованный инструмент? Или пошлют в другой лагерь заниматься тем же самым? Он надеялся на то, что доказал свою преданность и способность выполнять куда более серьезные задачи. В чем немцам не откажешь, так это в рачительности использования ресурсов. Он теперь — их ресурс…
И не зря надеялся. На следующий день немецкие конвоиры подняли его с топчана и отвели в кабинет административной части концлагеря.
Курган ожидал увидеть там куратора-гестаповца. Но его ждал в тесном кабинете похожий на хряка немецкий офицер с погонами майора. Уж он явно не подошел бы на плакаты, рекламирующие арийскую стать. Подвижен, толст, широкоплеч, лет сорока. Пальцы коротенькие, волосатые, щечки обвисли. А глаза хитрые, любопытные и наглые. Он постоянно радушно улыбался.
— Я из абвера, сынок, — говорил он по-русски вообще без акцента.
Интересно, где они берут столько знатоков русского языка. Этот ведь чесал вообще на языке кухонь и подворотен, притом не напрягаясь.
— Знаешь, что это такое?
