— А как относиться к тому, что великий русский писатель Достоевский рекомендовал старых богатых бабок бить топором, потому что деньги нужны молодым и резким, а всяким перечницам делиться надо?
У Кургана была неплохая память, и он являлся настоящим мастером общения. В связи с этим его выделили в отдельную группу, готовящую специалистов для особенно деликатных дел.
Преподаватели старались за самое короткое время — два-три месяца — вколотить хоть палкой, хоть муштрой в головы слушателей как можно больше информации. Лекции, практические занятия на местности по минно-взрывному делу, топографии, потом опять лекции. Прыжки с парашютом с самолетов находящегося в десяти километрах от школы аэродрома военно-транспортной авиации.
Судя по преподавательскому составу, дела у Красной армии шли совсем плохо. Организацию РККА читал бывший советский полковник, орденоносец, попавший в плен к немцам в должности командира дивизии и теперь с энтузиазмом вбивающий военные премудрости в головы шпионов и диверсантов, задача которых — разнести в клочки его Родину. Топографию преподавал бывший артиллерист-капитан. Методы органов НКВД раскрывал перед слушателями бывший оперативный работник НКВД Украины. Все эти «бывшие» не уставали клясться в верности рейху и долдонить о скором конце проклятого большевистского государства. И новоиспеченный агент Ящер готов был поклясться, что они вполне искренни.
Да, жизнь была напряженная. Правда, кормили неплохо. Почти полкило хлеба в день, литр мясного супа, несколько десятков граммов масла или маргарина. Порой давали немецкую колбасу, и ее вкус был божественным. В день также выделяли пять сигарет или пачку махорки на неделю.
Большинство слушателей так и не могли избавиться от привычки жадно облизывать губы при виде еды или зажмуривать глаза, втягивая ее запах. Оно и понятно — они были из лагерей военнопленных, и пригнала их сюда не любовь к рейху, а голод.
Но часть будущих шпионов-диверсантов были вполне сытыми и пришли в школу отнюдь не за куском хлеба. Это представители молодежных белоэмигрантских и этнических националистических организаций, настроенные на борьбу с Советами. Вот только о том, что такое война, они имели отдаленное и какое-то розовое представление. Головы их были забиты героизмом, священной ролью в освобождении Родины от большевиков с помощью своего союзника — Германии. Руководство школы всячески поощряло эти их настроения, а наиболее говорливые из учеников вели политинформацию.
Курган старательно пропускал идеологическую накачку мимо ушей. Он сам прекрасно знал, кто он и зачем ему все это надо. Но постепенно невольно начинал испытывать странное чувство гордости от того, что он является частичкой такой глобальной, всеобъемлющей, жестокой силы, которой представлялся Третий рейх. Гнал от себя эти ощущения, но они возвращались.
«Э, так и идейным стать можно», — усмехался он про себя.
Он знал, что надо делать, чтобы заработать очки у немцев. Учиться, тянуться во фрунт и четко рапортовать. И поэтому был на хорошем счету…
Группа из десяти слушателей сидела в зимнем, жарко натопленном дощатом домике за школьными партами. Сдерживая зевоту, слушали лекцию по истории России.
Лектор, уже пожилой белоэмигрант, распалился, раскраснелся, повествуя о подавлении большевиками Антоновского мятежа:
— Русского мужика газами травить! Нет, никто не будет забыт!
Советскую власть он ненавидел люто. И прилично утомил слушателей своими идеями о создании при вермахте русских вооруженных сил и формировании жестокого органа террора. Сам он уже не первый год составлял списки тех, кто будет ликвидирован после оккупации России. Притом туда входили как конкретные лица, так и целые социальные и профессиональные категории. Также он полагал репрессировать всех сочувствующих Советам. В общем, весь советский ГУЛАГ в сравнении с грандиозностью его планов казался уютным детским садиком. По этому поводу он постоянно писал письма на имя руководителей рейха и иногда даже удостаивался ответов от должностных лиц.
— СССР — это не власть! — воскликнул лектор. — Это затянувшийся русский бунт — бессмысленный и беспощадный!
Между тем от Москвы немцев откинули. И краем слуха ловя причитания оратора, Курган задумчиво водил карандашом по тетрадке. Плохо, что его возвращение победителем на Сретенку откладывалось. Но это было не так важно. Курган был уверен, что немцы свое возьмут. Хуже было другое. Он искренне надеялся, что к тому времени, как подойдет выпуск из школы, немцы разберутся с большевиками, и для него найдется работа получше, чем заброска в советские тылы.
Заброска. Иногда он ночами просыпался в холодном поту, когда ему казалось, что звучит команда: «Вперед!» И нужно вываливаться из чрева транспортного самолета «Юнкерс» в ночь, туда, где тьмой сокрыта пока что еще занимаемая Советами территория с ее НКВД и тюрьмами. Нет, такая перспектива его совершенно не устраивала. Но куда деваться?
Нужно стремиться остаться в школе. Хоть завхозом, хоть инструктором. А лучше, что-нибудь связанное с безопасностью и выявлением нежелательных элементов.
