Через три дня он натравил на меня уголовников. Они налетели втроем вечером, когда я возвращался из школы. Один попытался ударить сзади палкой, но промахнулся. И полетели клочки по закоулочкам. Бежали лиходеи, выплевывая зубы. У потомственного кузнеца рука куда тяжелее, чем у подзаборной шпаны.
Через неделю Курганов попал под суд за кражи и уехал в колонию. Вышел. Опять сел. Сбежал из лагеря, и я увидел его в городе. С чем и отправился к участковому. Вместе мы вытащили беглого уголовника от его знакомой в Рыбниковом переулке.
— Ну все, учитель, — прошипел он, когда посторонние не слышали. — Заложил ты меня. И я тебя убью.
— А убивалка выросла, Тимошенька? Подумай о себе. Плохо кончишь же.
— Ничего. Ты раньше кончишься…
Через пару лет он попытался выполнить свою угрозу. Средь бела дня на Сретенском бульваре меня хотел пропороть шилом низкорослый, похожий на обезьяну, татуированный беззубый субъект.
Меня спас мой ученик — он шел рядом и оттолкнул убийцу. Я дал татуированному негодяю по голове кулаком и скрутил его.
О мотивах нападавший на следствии ничего не сказал. А после очной ставки попросил оставить нас наедине. Следователь, кивнув, вышел.
— Прости, учитель. Против тебя ничего не имею. Тут на камере с бродягами говорил. Тебя и шпана, и воры за человека считают… Курган меня послал.
— Кто он такой, чтобы тебя посылать?
— Я ему в карты проигрался. Откидываться как раз должен был… В общем, ты — это мой должок. Ох, зол Курган на тебя. Больше ни на кого так не зол. Сильно ты ему насолил в жизни. Только тут шелест прошел по камерам, что теперь все его долги списаны.
— Почему?
— А он ссучился. И теперь никто ему ничего не должен… Извини, если что.
— Да ничего, — хмыкнул я. — А за откровение спасибо. Закрыты счеты между нами.
Я рассказал всю эту историю Вересову и покачал головой:
— Надо же. В войне миллионы и миллионы людей задействованы. А я все с одним паскудником пересекаюсь.
— Может, и не в последний раз. Дороги, значит, вы друг другу, — усмехнулся Вересов.
— Жаль, живым от меня ушел.
— А, все свое получат, ангидрид им в дышло, — махнул рукой Вересов. — Дай только время…
Вкус этой тины до сих пор на губах. Такого ужаса Курган не испытывал никогда. Лучше пуля или нож, но только не это чавкающее чудовище, заглатывающее тебя, обволакивающее, забивающее горло.
Как он вылез — и сам не понимал. Рванулся диким усилием, прополз ящерицей. И нащупал твердую землю. Потом сантиметр за сантиметром, очень долго, боясь обратно быть затянутым в трясину, пробирался к стволу дерева. Зацепился. Вылез.
Из болот выбирался почти сутки. Боялся лишний раз ступить на кочку, пойти не в ту сторону.
Но вышел, истощенный, очумелый.
Его чуть не пристрелили немцы на входе в крупное село. Он их испугал — похожий на лешего, грязный, с безумным взглядом.
Его отвели в хату — к лейтенанту из фельджандармерии и местному полицаю-переводчику. Курган назвался представителем специальной полицейской команды и потребовал встречи с капитаном фон Файербахом.
Жандарм странно посмотрел на него. И Кургана заперли в пустое складское помещение. Приставили охрану из двух человек.
На следующий день его окатили водой, смыли тину и грязь. Дали серую робу, как в концлагерях. И под конвоем, вместе еще с троими местными жителями в закрытом грузовике отвезли в Минск.
Там его поместили в одиночную камеру в тюрьме, с которой начались приключения на оккупированной территории.
Его очень подробно допросил представитель СД. Машинистка напечатала длинный протокол. После этого его оставили в покое на неделю — в тесноте одиночки, в запахе хлорки, к которому никому не удается привыкнуть. Скудная еда. Неизвестность.
Который раз он уже в немецких застенках. И ничего, выбирался из них. Выберется и на этот раз.
Времени у него было полно, чтобы подумать о произошедшей катастрофе. Ясно же, что их кто-то предал — засада была организована именно на ягдкоманду. Но кто? А черт его знает!
Но еще больнее сверлила мысль: а был ли тот медведь, который чуть не раздавил его в лесу, на самом деле учителем Лукьяновым? Не бывает таких совпадений. Может, померещилось? Но как ни прикидывал, получалось — не померещилось. И тогда бессильная ярость растекалась по телу. Ведь мог замочить эту суку и выкинуть его из своей головы, в которой тот так назойливо прописался. Но ведь не убил. Сколько народу пришил в жизни, а этого не сподобился. В этом было что-то глобально несправедливое…
На восьмой день конвоиры отвели Кургана в комнату для допросов. Там вальяжно расположился Гоц Вебер собственной персоной.
Курган инстинктивно вытянулся по струнке, но майор снисходительно махнул рукой:
— Не тянись по струнке, сынок. Что, не рад меня видеть?
— Почему. Я вас всегда рад видеть, герр майор. Вы самый разумный человек из всех, с кем мне…
— Хватит льстить и пресмыкаться, агент Ящер. Это не облегчит твоего положения. Что, кого-то другого ожидал увидеть?
— Думал, увижу непосредственного куратора команды капитана фон Файербаха. И он скажет, что во всем разобрались.
— Нет, старина Отто к тебе вряд ли придет.
— Почему?
