Когда Оаким пробуждается, две серебряные руки висят по его сторонам, холодные и бесчувственные. Он сжимает пальцы.
— А человеческие ноги медленны и способны уставать. Пусть те, что он носит, будут заменены никогда неустающими металлическими.
Когда Оаким снова приходит в себя, он стоит на серебряных колоннах. Он шевелит пальцами ног. Язык Анубиса выскакивает вперед.
— Положи свою правую руку в огонь, — говорит он, — и держи ее там, пока она не раскалится добела.
Музыка звучит повсюду, и пламя ласкает его руку, пока она не становится такой же красной, как и пламя. Мертвые разговаривают на свои мертвые темы и пьют вино, вкуса которого не чувствуют. Они обнимают друг друга без всякого удовольствия.
Рука раскаляется добела.
— А теперь, — говорит Анубис, — возьми свой член в свою правую руку и сожги его.
Оаким облизывает губы.
— Господин… — говорит он.
— Сделай это!
И он делает это, и падает без чувств, не успев довершить дело до конца.
Когда он вновь открывает глаза и смотрит вниз, на себя, он весь состоит из сверкающего серебра, без признаков пола и силы. Когда он дотрагивается до своего лба, слышится звон металла о металл.
— Как ты чувствуешь себя, Оаким? — спрашивает Анубис.
— Я не знаю, — отвечает он, и голос его странный и хриплый.
Анубис делает знак, и ближайшая сторона разделочной машины становится зеркалом.
— Посмотри на себя.
Оаким смотрит на сверкающее яйцо — свою голову, желтые линзы — свои глаза, сияющую бочку — свою грудь.
— Люди могут начинать и кончать самыми разнообразными путями, — говорит Анубис. — Некоторые начинают так, как машины, и медленно завоевывают свою человечность. Другие могут кончить машинами, медленно теряя человечность в течение своей жизни. То, что потеряно, всегда может быть возвращено. То, что найдено, всегда может быть потеряно. Что ты, Оаким, человек или машина?
— Я не знаю.
— Тогда разреши мне запутать тебя еще больше.
Анубис делает знак, руки и ноги Оакима отпадают в сторону.
Его металлическое туловище звякает о каменный пол, катится, потом останавливается у самого трона.
— Теперь ты лишен подвижности, — говорит Анубис.
Он вытягивает вперед свою ногу и дотрагивается до крохотного выключателя на затылке Оакима.
— Теперь у тебя отсутствуют все чувства, кроме слуха.
— Да, — отвечает Оаким.
— А теперь тебя подсоединяют… Ты ничего не чувствуешь, но голова твоя открыта, а сейчас ты станешь частью машины с мониторами, которая поддерживает весь этот мир. Смотри на него, на весь!
— Я смотрю, — отвечает он и осознает каждую комнату, коридор, зал в этом всегда мертвом, не бывшим живым мире, который никогда и не был миром, созданным звездным взрывом и животворящим огнем, а миром, сделанным, сколоченным и соединенным, склепанным и сваренным, изолированным и украшенным не морями, землями и воздухом, но смазкой, металлом и камнем, и стенами энергии, висящими вместе в ледяной пустоте, где не светит никакого солнца, и он ощущает расстояние, стрессы, вес, давление, материалы и тайное количество мертвых. Он осознает волны движения, проходящие сквозь Дом Мертвых. И он течет вместе с ними, познавая бесцветный цвет восприятия.
Затем Анубис опять говорит.
— Ты знаешь каждую тень в Доме Мертвых. Ты глядел через все самые сокровенные глаза.
— Да.
— А теперь посмотри, что лежит за всем этим.
Звезды, звезды, звезды, рассеянные звезды, и в промежутке — темнота. Они вспучиваются, сворачиваются и изгибаются, и они бегут к нему, пробегают мимо него. Они сияют светом, чистым, как глаза ангелов, и они проскальзывают близко от него, далеко от него, в той вечности, через которую он, кажется, движется. Нет ни чувства времени, ни чувства движения. Лишь меняется поле. Огромный голубой гигант солнца мгновение висит рядом с ним, потом опять возвращается, окутывает его со всех сторон, и другие огоньки пролетают мимо, как в тумане.
И, наконец, он появляется в мире, который не является миром: лимонном, и лазурном, и зеленом, зеленом, зеленом. Зеленая корона висит над ним, в три раза больше его самого, и он пульсирует приятным ритмом.
— Смотри на Дом Жизни, — слышит он голос Анубиса.
И он смотрит. Там тепло, светло. Он чувствует — там жизнь.
— Озирис правит Домом Жизни, — говорит Анубис.
И он смотрит на большую птичью голову на человеческих плечах, яркие желтые глаза — живые, о, какие живые, — и стоит это существо перед ним на бесконечной равнине, вечнозеленой, через призму которой он взирает на весь свой мир, и он держит посох Жизни в одной руке и Книгу Жизни в другой. Он — как источник животворящего тепла.
Затем Оаким опять слышит голос Анубиса.
А затем следует неожиданное бесконечное падение, такое, что кружится голова, и Оаким опять смотрит на звезды, но звезды эти разделены одна от, другой видимыми силовыми линиями, потом невидимыми, потом опять видимыми, постепенно исчезающими, проявляющимися, уходящими белыми сверкающими, неустойчивыми линиями.
— Сейчас ты воспринимаешь Средние Миры Жизни, — говорит Анубис.
И дюжины миров катятся перед ним, как шарики из экзотического мрамора, с пунктирными линиями, калиброванные, отполированные, раскаленные.
