Позднее мониторные приборы стали более искушенными и механизировали обгон, уменьшив аварийные инциденты. Но вмятины и ушибы оставались.
Следующая реакция была основана на очевидности. Мониторы пропускали людей туда, куда те желали, только потому, что люди говорили, куда они хотят ехать. Человек, наугад нажимающий кнопки координат, не сообразуясь с картой, либо оставался на стоянке, где вспыхивало табло: ПРОВЕРЬТЕ ВАШИ КООРДИНАТЫ, либо оказывался внезапно отогнанным в любом направлении. Позднее люди нашли некое романтическое очарование в том, что предлагала скорость, неожиданные зрелища и свободные руки. Таким образом, все узаконилось. Стало возможным проехать так по двум континентам, если было достаточно денег и в избытке выносливости.
Как и всегда в таких делах, увлечение распространилось вверх по возрастным группам. Школьные учителя, ездившие только по воскресеньям, пользовались дурной репутацией, как отстаивающие преимущества подержанных машин. Таков путь к концу мира.
Конец это или нет, но автомобиль, предназначенный для движения по управляемым дорогам, был эффективной единицей движения, укомплектованной туалетом, шкафом, холодильным отделением и откидным столиком. В нем также можно было спать — двоим свободно, четверым — в некоторой тесноте. Случалось, впрочем, что и троим было слишком тесно.
Рендер вывел машину из купола в крайнее крыло и остановился.
— Хотите ткнуть какие-нибудь координаты? — спросил он.
— Вы уж сами. Мои пальцы знают слишком много.
Рендер наобум нажал кнопки. «Сциннер» двинулся на скоростную дорогу. Рендер потребовал увеличить скорость, и машина вышла на линию высокого ускорения.
Фары «Сциннера» прожигали дыры в темноте. Город быстро уходил назад. По обеим сторонам дороги горели дымные костры, раздуваемые случайными порывами ветра, прячущиеся в белых клубах, затемняемые ровным падением серого пепла. Рендер знал, что его скорость составляет лишь 60 % той, какая могла быть в ясную, сухую ночь.
Он не стал затемнять окна, а откинулся назад и смотрел в них. Глаза Эйлин были уставлены прямо вперед. Десять-пятнадцать минут они ехали молча.
— Что вы видите снаружи? — спросила Эйлин.
— Почему вы не просили меня описать наш обед или рыцарские доспехи возле вашего столика?
— Потому что первый я ела, а второе ощущала. А тут совсем другое дело.
— Снаружи все еще идет снег. Уберите его — слева от вас чернота.
— А что еще?
— Слякоть на дороге. Когда она станет замерзать, движение замедлится до скорости черепахи, пока мы не минуем полосу снегопада. Слякоть похожа на старый черный сироп, начавший засахариваться.
— Больше ничего?
— Нет.
— Снегопад сильнее, чем был, когда мы вышли из клуба?
— Сильнее, по-моему.
— У вас есть что-нибудь выпить?
— Конечно.
Они повернули сиденья внутрь машины. Рендер поднял столик, достал из шкафчика два стакана и налил.
— Ваше здоровье.
— Оно зависит от вас.
Рендер опустил свой стакан и ждал следующего ее замечания. Он знал, что они не смогут играть в загадки, и рассчитывал, что будут еще вопросы, прежде чем она скажет то, что хотела сказать.
— Что самое интересное из того, что вы видели? — спросила она.
«Да, — подумал он, — я правильно угадал». И вслух сказал:
— Погружение Атлантиды.
— Я серьезно.
— И я тоже.
— Вы стараетесь усложнять?
—
Грек, конечно, был моим пациентом-параноиком. Этиология болезни довольно сложная, но именно это я ввел в его мозг. Я дал ему на некоторое время свободное управление, а затем расщепил Атлантиду пополам и погрузил всю на пять саженей в глубину. Он снова заиграл, и вы, без сомнения, слушали бы его, если вообще любите такие звуки. Он здоров. Я периодически вижу его, но он уже больше не последний потомок величайшего менестреля Атлантиды. Он просто хороший саксофонист конца XX столетия.
Но иногда, оглядываясь назад, на тот апокалипсис, который я сработал в его видении величия, я испытываю чувство утраты красоты — потому что на один момент его безумная интенсивность чувств была моей, а он чувствовал, что его сон был самой прекрасной вещью в мире.
Он вновь наполнил стаканы.
— Это не совсем то, что я имела в виду, — сказала она.
— Я знаю.
— Я имела в виду нечто реальное.
— Это было более реально, чем сама реальность, уверяю вас.
— Я не сомневаюсь, но…
— Но я разрушил основание, которое вы положили для вашего аргумента. О’кей, я прошу прощения. Беру свои слова назад. Есть кое-что, что могло бы стать реальным.
