Он не спросил ее, что она имеет в виду, потому что перед ним стояла первоклассная грудинка, а рядом бутылка шамбертена. Когда она подняла из-под стола свою левую руку, он заметил, что она не носит обручального кольца.
— Интересно, идет ли еще снег? — произнес он, когда они пили кофе. — Он так и валил, когда я заезжал в купол.
— Надеюсь, что идет, — сказала она, — хотя он рассеивает свет, и я совершенно ничего не вижу. Но мне приятно чувствовать, что он падает вокруг и бьет в лицо.
— Как же вы ходите?
— Моя собака Зигмунд — сегодня я дала ей выходной, — она улыбнулась, — может вести меня куда угодно. Это мутированная овчарка.
— Ого! — Рендер заинтересовался. — Он говорит?
Она кивнула.
— Эта операция прошла у него не так успешно, как у других. В его словаре приблизительно 400 слов, но мне кажется, ему больно говорить. Он вполне разумен. Вы как-нибудь с ним встретитесь.
Рендер задумался. Он разговаривал с такими животными на недавней медицинской конференции и был поражен сочетанием их способности рассуждать с преданностью хозяевам. Целенаправленно перемешанные хромосомы с последующей тонкой эмбриохирургией давали собаке мозг более совершенный, чем у шимпанзе. Затем требовалось еще несколько операций для производства вокальных способностей. Большая часть таких экспериментов кончалась неудачей, и примерно дюжина годовалых щенков, у которых всё прошло успешно, были оценены в сто тысяч долларов каждый. Тут он сообразил, что камень в броши мисс Шалотт — подлинный рубин. И он начал подозревать, что ее поступление в медицинскую школу базировалось не только на академических знаниях, но и на солидном доходе выбранного ею колледжа. Но может, это и не так, упрекнул он себя.
— Да, — сказал он, — вы могли бы сделать диссертацию на этих собаках и их неврозах. Этот ваш Зигмунд когда-нибудь упоминал о своем отце?
— Он никогда не видел своего отца, — спокойно ответила она. — Он вырос вдали от других собак. Его поведение вряд ли можно назвать типичным. Не думаю, что вы когда-нибудь изучали функциональную психологию собаки-мутанта.
— Вы правы, — согласился он. — Еще кофе?
— Нет, спасибо.
Решив, что пора продолжить беседу, он сказал:
— Итак, вы хотите стать Творцом…
— Да.
— Терпеть не могу разрушать чьи-то высокие стремления. Ненавижу. Если же они вовсе не имеют реальной основы, тогда я безжалостен. Вот и сейчас — честно, откровенно и со всей искренностью — я не вижу, как это можно устроить. Быть может, вы и хороший психиатр, но, по моему мнению, для вас физически и умственно невозможно стать нейросоучастником. По моим понятиям…
— Подождите, — сказала она, — давайте не здесь. Я устала от этого душного помещения. Увезите меня куда-нибудь, где можно поговорить. Я думаю, что смогла бы убедить вас.
— Почему бы и не поехать? У меня уйма времени. Но конечно, выбираете вы. Куда?
— «Слепой виток»?
Он подавил смешок при этом выражении, а она открыто засмеялась.
— Прекрасно, — сказал он, — но мне хочется пить.
Тут же на столе выросла бутылка шампанского в пестрой корзине с надписью «Пейте, пока едете в машине». Он подписал счет, несмотря на протесты мисс Шалотт, и они встали. Она была высокого роста, но он еще выше.
«Слепой виток»…
Вот название для множества мест, вокруг которых идет машина с автоуправлением. Пронестись по стране в надежных руках невидимого шофера, с затемненными окнами, в темной ночи, под высоким небом, лететь, атакуя дорогу под похожими на четырех призраков жужжащими пилами, начать со стартовой черты, закончить в том же месте, так и не узнав, куда вы ехали и где побывали, — это, вероятно, возбуждает чувство индивидуальности в самом холодном мозгу, дает познание себя через добродетель отстранения от всего, кроме чувства уважения, потому что движение сквозь тьму есть высшая абстракция самой жизни — по крайней мере, так сказал кто-то очень знаменитый.
И в самом деле, увлечение под названием «Слепой виток» стало модным (как можно предполагать) среди молодежи, когда управляемые дороги лишили их возможности пользоваться автомобилями по-своему и наперекор правилам.
Сначала кто-то додумался, как можно отключать радиоконтроль машины после того, как она вышла на управляемое шоссе. Это кончилось тем, что автомобиль исчезал из поля зрения монитора и переходил обратно под управление пассажиров. Монитор, ревнивый, как бог, не мог терпеть отрицания своего запрограммированного всеведения и метал громы и молнии на контрольную станцию, ближайшую к точке последнего контакта, чтобы выслали крылатых серафимов на поиски ускользнувшей машины.
Но сейчас серафимы прибывали слишком поздно, потому что дороги имели хорошее покрытие и удрать от преследования было сравнительно нетрудно.
Зато другие машины вынужденно вели себя так, словно бунтарей вообще не существовало.
Запертый на медленной полосе шоссе, нарушитель подвергался немедленной аннигиляции в случае превышения скорости или сдвига с правильной схемы движения, даже при теоретически свободном положении, потому что это вызывало частые аварии.
