Я родился на планете Земля в середине XX века. Это был период истории, когда раса человека успешно отбросила в сторону многие табу и традиции, веселилась некоторое время, а потом обнаружила, что перед человеком по-прежнему стоят все те же старые проблемы жизни и смерти, осложненные тем фактом, что Мальтус оказался прав. Я покинул колледж в конце второго курса и пошел в армию. Вместе со мной записался и младший брат, он только что окончил школу. Таким вот образом я открыл Токийский залив. Затем я снова вернулся в колледж, чтобы стать инженером, но решил, что это ошибка, и решил поступить на медицинский. Увлекся биологией, и в особенности экологией. Мне было двадцать шесть лет, и шел 1991 год. Отец мой умер, мать вышла замуж во второй раз. Я влюбился в девушку, сделал предложение, получил отказ и подал заявление на участие добровольцем в одной из первых попыток достичь другой звездной системы. Мне помогла разнообразная подготовка, и я был заморожен для столетнего путешествия. Мы достигли Бартона, начали: создавать колонию, но не прошло и года, как меня поразила местная болезнь, от которой у нас не было средств. Тогда меня вторично заморозили в той же камере. Двадцать три года спустя я был выпущен на. свет божий. К тому времени прибыло еще восемь транспортов с колонистами, и вокруг простирался новый мир. В тот же год прибыло еще четыре корабля с колонистами, из них осталось лишь два. Остальные должны были продолжить полет к еще более отдаленной системе, чтобы присоединиться к еще более новой колонии. Я раздобыл место на одном из кораблей флотилии, обменявшись с колонистом, который решил, что и первого этапа полета с него хватит. Желание мое было продиктовано, я уверен, единственно любопытством и тем фактом, что среда старой колонии уже была окультурена и укрощена. Прошло столетие с четвертью, прежде чем мы достигли цели, и новая планета мне совсем не понравилась. Поэтому я попросился в экипаж дальнего рейса всего лишь через восемь месяцев, проведенных на планете. Предстоял перелет в двести двадцать семь лет на Бифрост, который, в случае нашей удачи, должен был стать самым дальним форпостом человека в космосе. Бифрост оказался мрачным и неприветливым миром, он меня напугал. Я стал подумывать о том, что мне не суждено стать колонистом, и отправился в новый перелет… Люди расселились повсюду, были установлены контакты с разумными существами, межзвездные путешествия занимали недели и месяцы вместо столетий. Потом я оказался, по всей видимости, старейшим из всех живущих людей и, без сомнения, единственным представителем XX века. Люди рассказывали мне о Земле. Показывали фотографии. И я уже больше не смеялся, потому что Земля стала совсем другим миром. Внезапно я стал очень одиноким. Все, что я учил в школе, было теперь на уровне средних веков. Что же я сделал? Я решил поискать себе места в жизни. Я вернулся в школу, обнаружил, что в состоянии еще учиться. Но страх не покидал меня ни на минуту. Я чувствовал себя не в своей тарелке. И тогда я получил информацию, которая помогла мне избавиться от чувства, будто я — последний житель Атлантиды, бредущий по Бродвею, которая могла дать мне превосходство над странным миром, в котором я оказался. Я узнал о пейанцах, в те времена только что обнаруженной расе, которым были доступны все чудеса Земли XXVII века, включая и способы лечения, прибавившие пару веков к моей средней продолжительности жизни. И я прилетел на Мегапею наполовину не в своем уме, подошел к первой попавшейся башне, постучал в ворота, пока кто-то не вышел, и попросил:
— Научите меня, пожалуйста…
Это оказалась башня Марлинга, чего я совсем не мог знать - Марлинга, одного из двадцати шести Имяносящих, что еще жили.
Когда прозвучал звон приливного колокола, за мной пришел молодой пейанец. Он проводил меня по ступеням винтовой лестницы наверх. Он первым вошел в комнату, и я услышал голос Марлинга, приветствовавший его.
— Дра Сандау решил проведать вас, — сообщил пейанец.
— Тогда проси его войти.
Молодой пейанец вышел от Марлинга и произнес:
— Он просит вас войти.
— Благодарю.
И я вошел.
Как я и предчувствовал, Марлинг сидел спиной ко мне, Лицом к окну на море. Три широких стены его веерообразной комнаты были светло-зелеными, и кровать его была низкой, длинной и узкой. Одна стена была громадной консолью, немного запылившейся, а на столике возле кровати, который вполне могли не двигать с места уже несколько веков, по-прежнему стояла оранжевая фигурка животного, похожего на прыгающего рогатого дельфина.
— Добрый день, Дра, — промолвил я.
— Подойди сюда, чтобы я тебя увидел.
Я обошел его кресло и остановился перед ним. Он похудел, а его кожа стала темнее.
— Ты быстро прилетел, — заметил он, а его глаза всматривались в мое лицо.
Я кивнул:
— Ты сказал «немедленно».
Он зашипел и защелкал — у пейанцев это означает смешок.
— Что думал ты о жизни в последнее время?
— Что она достойна уважения и боязни.
— А как твоя работа?
— Одну я закончил, за вторую пока не брался.
— Садись.
Он указал пальцем на скамью рядом с окном, и я перешел туда.
