— В каких выражениях это было сказано?! — повысил голос начальник дозиметристов.
— В выражениях, не запрещенных правилами русского литературного языка, — попробовал выкрутиться Арнольдик, чуя, что начинает покрываться мелкой испариной.
— Я так и предполагал. К тому же вам, видимо, хотелось покрасоваться перед гостями из Москвы, знакомыми по прежней жизни в столице?
— Нет, ну что вы…
— Ну, хорошо. Оставим это. А скажите-ка, мне, какого результата вы хотели бы добиться, обращаясь ко мне? — поинтересовался Уржумцев, громко сморкаясь, в цветастый платок огромных размеров.
— Я полагал, что избиение младшего старшим по званию должно как-то караться, — начал неуверенно Шептицкий.
— Избиение?! Но позвольте, разве перед тем как прийти ко мне, вы зашли в амбулаторию, где по всяким правилам с вас должны были снять побои? — майору уже откровенно начинал нравиться этот диалог, и он с удовольствием предвкушал его финал.
— Нет, но сам факт рукоприкладства со стороны коменданта не укрылся от глаз москвичей, — сделал тщетную попытку старлей перевести разговор в нужное для него русло.
— Да? И они готовы в письменном виде представить подтверждение вашим словам?
— Пожалуй, что нет, — понуро признался «потерпевший», вспоминая, как резво покинули место побоища потенциальные свидетели.
— Ясно. Значит, о привлечении военной прокуратуры к делу не может быть и речи, так как ни медицинского освидетельствования, ни свидетельских показаний в наличии не имеется и вряд ли они будут получены. Так?
— Так. Но я думал…
— Что вы могли там еще думать? — поморщился майор, как будто нюхнул падали.
— Я думал, что есть какие-то механизмы привлечения к ответственности. Что-нибудь типа офицерского Суда Чести, — ежась под взглядом начальника, пролепетал Арнольд.
— Вон даже как?! — протянул майор, в душе задыхаясь от радости. — Ваше слово против его?
— Так точно. И пусть он при стечении народа, глядя мне в глаза, скажет, что этого не было, — с надеждой в голосе проговорил Шептицкий.
— Ну что ж, этот вариант нельзя сбрасывать со счетов, — согласился начальник. — Но для офицерского Суда Чести, вам, как минимум, необходимо подать рапорт о случившемся, на мое имя.
— Я готов! — обрадовано вскинулся этот «дурачок», как мысленно назвал его про себя майор.
— Тогда, вон свободный стол в углу, садитесь и пишите. Бумага в ящике стола, письменные принадлежности там же.
— Есть, товарищ майор! — уже почти ликуя, откликнулся он.
Шептицкий по-хозяйски расположился за соседним столом и пошуршав письменными принадлежностями принялся бодро строчить свой пасквиль. Майор отвернулся к окну, чтобы, во-первых, не видеть мерзкой физиономии своего подчиненного, а во-вторых, чтобы не выдать ему своего плохо скрываемого ликования от происходящего. Майор вполне осознавал, что за молодым выскочкой стоят деньги и московские связи его папаши, но в то же время он учитывал и тот фактор, что у полковника позиции гораздо прочнее. И они базируются не на сиюминутных общественных конъюнктурах, а на могучем и грозном фундаменте офицерской кастовости, берущей свое начало, чуть ли не с доисторических времен князя Рюрика.[153] А это был, с его точки зрения, не убиваемый козырь. Прошло несколько минут.
— Товарищ майор, — раздалось от стола, — а можно написать, что полковник обозначил себя, как якобы представителя монархо-империалистических слоев Европы?
— Пишите, — вяло отмахнулся тот.
Прошла еще пара минут и тот же голос вновь обратил на себя внимание:
— Товарищ майор, а можно упомянуть, что полковник употреблял в мой адрес нецензурные выражения на немецком языке?
— Да, пишите уже, что хотите, бумага все стерпит! — не выдержал Уржумцев. — Не забудьте только упомянуть в своей писульке, какого наказания для полковника вы просите у суда.
— Не забуду. Не сомневайтесь, товарищ майор, — плотоядно прошептал Арнольд, поджимая свои тонкие губы.
Еще через непродолжительное время он закончил писать и встал со своего места, намереваясь передать бумагу в руки начальства. Майор даже не сделал малейшей попытки скрыть свое отношение к написанному. Принимая бумагу двумя пальцами, как будто заразу какую. Начал читать, максимально отставив от лица, боясь заразиться чем-то виросовидным.
— По закону, я не имею права не принять у вас рапорт. Но вот все ли последствия вы просчитали, подавая его? — поинтересовался он, надежно пряча бумагу в своем столе.
— А, что? — встрепенулся Шептицкий.
— Да ничего особенного, — продолжил медленную пытку майор. — Вы рапорт написали. Я его принял. На основании рапорта офицерское собрание может назначить судебное разбирательство. Я абсолютно не уверен, что Суд Чести встанет на вашу защиту. Ну да, ладно. А что будет потом?!
— Что?! — с чувством страха спросил Шептицкий.
— Я ни в коей мере не исключаю того обстоятельства, что ваши же сослуживцы, которые и до этого не испытывали к вам особой приязни, запросто могут устроить вам «темную».
— То есть, как это «темную»?! — растерялся старлей.
