– Нелли, ты неисправима. Говорить мне так о своем муже! Не забывай, мои предки исповедовали ислам. А в Коране прямо сказано: «Мужья стоят над женами за то, что Аллах дал одним преимущество перед другими».
– Я неверующая, – весело ответила Нелли.
Катер уходил до рассвета, около четырех утра, когда ночная мгла лишь начинала рассасываться и свинцовое море не баловалось бликами, а мерцало, словно застывшее, потому что рассмотреть движение волн было невозможно, как нельзя было рассмотреть и берег, различить на нем дома, улицы, деревья.
Даже вершины гор, сонные, еще лежали в обнимку с небом, убаюканные посвистом соловьев, да и не только соловьев, но и других птиц, названия которых Каиров просто не помнил.
Свежим и чистым был воздух, и дышалось легко, и не приходило ощущение усталости, душное, как тесный воротник.
Длинное тело причала нечеткой чернью рассекало бухту. Из крохотной будки, стоявшей у входа на причал, вышел матрос в бушлате и с винтовкой. Матрос и винтовка показались Каирову очень большими, он с удивлением посмотрел на маленькую будку, покачал головой.
Проверив документы у Каирова и Чиркова, матрос отдал честь. Сказал:
– Проходите.
Доски на причале были влажными. Пахли солью. Соль откладывалась на них годами. Доски почернели, обветшали.
А Каиров помнил этот старый причал молодым, пахнущим лесом. Все стареет. Причалы – тоже.
Каиров не предполагал уехать так внезапно. Он рассчитывал покинуть город, повидавшись еще с Золотухиным, Нелли, Дорофеевой. Думал побеседовать с шофером Дешиным… Однако радиограмма, вызывающая его в штаб фронта, поступила сразу же после сообщения о завершении операции «Будда». Каирова ждало новое задание, судя по всему, не терпящее отлагательств.
– Не забудьте показаться врачу, – напомнил Чирков.
– Игрушки все это, сынок. Каиров будет жить до ста лет. У нас род долгий.
С тральщика, что пришвартовался с правой стороны причала, санитары выносили раненых. Носилки не были накрыты простынями.
Матросы лежали в разорванных тельняшках. И бинты были темными от крови.
– Здравствуйте! – голос Аленки. И сама она в матросском бушлате. Идет рядом с носилками.
Мужчины останавливаются.
– Это хороший знак, – говорит Каиров. – Увидеть знакомого – все равно что присесть перед дорогой.
– Давайте посидим, – предлагает Аленка. – Несколько секунд ведь можно.
– Можно, но не нужно. Все будет хорошо, Аленка, – улыбается Каиров.
– А вы почему молчите? – Аленка обращается к Чиркову.
– Вы оказались здесь так неожиданно, – смущенно говорит капитан.
– Совсем нет… Приехала за ранеными.
– Я понимаю. Я выразился неправильно.
– Вы все правильно сказали. Я к вам придралась.
Чирков:
– Что вы делаете Первого мая?
– Дежурю.
– Да… – Чирков говорит тихо и грустно. – У меня тоже будет какое-нибудь дело.
– А если не будет, приезжайте, – приглашает Аленка. – Я дежурю до шести вечера.
– Теперь темнеет поздно, – отвечает Чирков.
– Весна же… – Аленка поворачивается к Каирову: – Счастливого пути.
– Спасибо. А знаешь… Дай-ка я тебя поцелую, дочка.
Плечи у Каирова широкие. И голова Аленки исчезает между ними.
Капитан-лейтенант – командир катера – весело приветствует:
– Здравия желаю, товарищ полковник.
– Я не опаздываю?
– Нет. Все нормально.
Катер возле пристани переваливается с борта на борт. Кто-то невидимый размахивает впереди зеленым фонарем. И линии получаются, как большие листья.
– Теперь можно отчаливать, – говорит капитан-лейтенант.
Каиров протягивает Чиркову руку:
– Я тобой доволен, Егор Матвеевич. Рад буду, если еще придется вместе работать. А вообще… Бодрости тебе, лихости, смелости… Только не покоя.
Застучали моторы. Метнулись над берегом вспугнутые чайки.
Корма катера поползла влево, медленно, почти незаметно.
Темное пространство воды, хлюпающей о старые сваи, вдруг стало расширяться, вытягиваться, поигрывать скупыми предрассветными бликами. Потом катер осел, замер, стряхнул оцепенение и рванулся к створу портовых ворот. След за ним потянулся широкий, курчавый, белый, словно тополиный пух.
