Глаза привыкли к полумраку. Каиров, разглядывая Сованкова, видел, что перед ним старый, усталый человек. Походка неуверенная, спина сутулая.
Они вошли в прихожую, и вдруг Каиров почувствовал острую боль в груди, головокружение. Сованков был уже на пороге. Каиров хотел остановить его. Но… Речь не повиновалась. Руки и ноги тоже. Через несколько секунд полковник Каиров сполз по стенке и упал поперек прихожей.
– Это странная нация, – сказал светловолосый Фриц, отхлебнув из маленькой фарфоровой чашки рисовую водку, подогретую, отвратно пахнущую. – Белый цвет, к примеру, в Японии – цвет печали и траура.
Сованков понимающе кивнул. Они сидели на циновках в просторной, но совершенно пустой комнате, перед ними стоял низенький, словно детский, столик, на котором белели три крохотные чашки и удлиненный фарфоровый сосуд с поразительным по красоте рисунком: журавль, черепаха, сосна и бамбук. Сованков уже слышал от Фрица, что рисунок этот символизирует долголетие.
– Мы кого-то ждем? – спросил Сованков.
– Герра Штокмана, – ответил Фриц.
– А женщин?
– Вы, русские, крайне нетерпеливы… – усмехнулся Фриц. – А между тем у вас есть умнейшая пословица: сделал дело – гуляй смело.
Глаза у Фрица холодные, как у черепахи, а шея тощая, точно у журавля. Он вновь поднимает чашку. Неторопливо произносит:
– Культ любви в Японии имеет древние традиции. Для гетер существует сложная табель о рангах. На вершине его – тайфу, опознавательный знак – золотой веер. Далее тэндзин – серебряный веер… Где-то в конце – хасицубонэ…
– Какой опознавательный знак?
– Он вам не потребуется. Сегодня вы разделите ложе с тэндзин. Я же, как ваш старший товарищ, с тайфу.
– А герр Штокман?
– Герр Штокман не спит с женщинами. Он работает.
– Верно сказано, Фриц, – произнес по-русски, но с акцентом лысый, низкого роста человек. Он появился в комнате словно из-под земли. – В моем возрасте работа – это одно из немногих доступных удовольствий.
Фриц, а за ним Сованков вскочили.
– Садитесь, господа. – Он был смешон в своем дорогом костюме, без туфель. Тоже местная традиция! – Человек до конца жизни может не научиться ценить деньги, но о времени, рано или поздно, как это говорят в России, он спохватится. Господин Сованков, я много слышал о вас хорошего от моего друга Фрица. Буду краток… Россия проиграла войну. Япония победила. Но она победила не русский народ, а косную русскую государственную машину. Эта машина, если ее вовремя не заменить, приведет Россию к гибели. Помните, Сованков, сотрудничая с Германией, вы являетесь прежде всего подлинным патриотом своего народа… Завтра вы возвращаетесь в Россию. Поезжайте на Черноморское побережье Кавказа. Осядьте в удобном для вас порту. Купите трактир. И назовите его «Старый краб». Клиентуру выбирайте среди моряков. Наблюдайте, запоминайте. Ничего не записывайте. Однажды к вам придет наш человек и скажет: «Я лучший друг Фрица». Поступите в его распоряжение.
Штокман умолк. Пристально посмотрел на Сованкова.
– Вопросы есть?
– Может, мне поменять фамилию?
– Нет. Будете работать под своей фамилией, с подлинной биографией. Ваша агентурная кличка – Японец.
– Почему?
– Так нужно. Если вопросов больше нет, до свиданья, господа. Приятной вам ночи.
Герр Штокман знал цену копейке. Не успел Сованков поселиться на Черноморском побережье, как уже через неделю пришел к нему человек с совершенно незапоминающимся лицом и объявил себя другом Фрица.
Пробыл он у Сованкова около месяца. Обучил его тайнописи, фотографии, некоторым приемам шпионского ремесла.
Затем Сованков устроился учетчиком в управление порта. Немецкую разведку интересовали сведения о товарообороте порта, тоннаже судов, политическом настроении в среде рабочих, интеллигентов, обывателей…
В четырнадцатом году, когда началась мировая война, отрабатывать немецкие деньги стало хлопотнее, опаснее. За шпионаж грозила смертная казнь. Между тем в доме Сованкова время от времени появлялись хмурые, молчаливые люди с тяжелыми чемоданами. А потом в порту взрывались суда, горели склады…
Осенью 1919 года связь с «друзьями Фрица» прервалась. Сованков женился. Но вскоре жена умерла от сердечного приступа, не оставив ему детей. С тех пор он жил бобылем в своем небольшом доме при запущенном фруктовом саде…
Никто не ждет вечно наград или наказаний за совершенный проступок. Проходит время, туманится… И былое кажется сном.
Летом 1935 года Сованков увидел возле своего забора семью. Сразу было понятно, что это курортники. Мужчина в соломенной шляпе и белом чесучовом костюме. Моложавая женщина в сарафане. И двое мальчишек дошкольного возраста.
Мужчина устало и невесело произнес:
– Нам сказали, что вы сдаете комнату.
– Никогда этого не делал, – ответил Сованков.
– Как же нам быть? – сокрушенно спросила женщина. – У меня подкашиваются ноги.
Сованков пожалел ее. Чем-то она напоминала ему покойную жену.
– В доме четыре комнаты, – сказал он. – Я живу один. Пожалуйста, поселяйтесь. Только постельное белье стирайте и меняйте сами.
