– Сказанула! – возмутился Степка.
Невзорвавшуюся бомбу нашли на соседней улице. Вернее, в двух метрах от улицы. Она зарылась в землю между почерневшей огуречной ботвой заброшенного огорода. Зарылась настолько, насколько позволил тонкий слой скудной серой земли. И темное ее тело лежало на грядке, как недозрелая тыква.
Смотреть на нее было любопытно и страшно. Страшно до мурашек на спине. Но еще страшней было то, что улица вытянулась совершенно пустынная. Ни души…
– Пойдем, – сказал Степка. – Эта бомба замедленного действия.
Он уже слышал, что бывают такие бомбы.
– Надо сказать про бомбу.
Ванда покачала головой:
– Кому? Деревьям?..
Ванда не двигалась. Была ли она смелой девочкой или только упрямой, Степка еще не знал.
И тут они увидели деда Кочана.
Дед Кочан вовсе не был похож на деда, а скорее на подростка, если, конечно, смотреть издалека. Он поднимался в гору широкими шагами, слегка сутулясь. И руки его, длинные, как у обезьяны, почти касались земли. Ребята никогда не видели деда празднично одетым, неторопливо шествующим с бабкой Кочанихой. Трезвый, всегда быстрый, в серой, словно несвежей одежде, он нервически отвечал на ребячьи «здравствуйте» и проходил мимо.
Жил он со старухой по правой стороне улицы, на три дома выше Мартынюков. В их саду росли огромные деревья дикой черешни. Такие огромные и плодоносные, что бабка Кочаниха разрешала лазить на них всем мальчишкам и девчонкам с улицы. И сама почти ежедневно таскала черешню-дичок ведрами на базар. И все равно черные и сладкие плоды оставались на ветках до поздней осени. К сожалению, они висели очень высоко, у самой макушки. Птицы были проворнее ребят и лакомились ими даже тогда, когда золу от сожженных листьев уже развеял по двору ветер.
Дед Кочан был печником, и деньжата у него водились. И хотя он клал печки мастерски, но выпивал крепко, а потому и не пользовался общественным уважением. Его никогда не выбирали ни в райисполком, ни в горсовет, ни в народные заседатели, ни даже в члены месткома. И конечно же, никто не думал, что в самые страшные для города дни дед Кочан станет героем.
Город бомбили так часто, что военные саперы не успевали разряжать бомбы, не взорвавшиеся на глухих окраинных улочках. Этим занялся теперь дед Кочан – по заданию штаба противовоздушной обороны.
Собственно, «дед Кочан», «баба Кочаниха» были уличными прозвищами. Дом, который купили дед с бабкой, принадлежал каким-то Кочановым, и новых жильцов соседи стали называть: Кочан, Кочаниха. Настоящее имя деда было Алексей, фамилия Бошелуцкий.
Словом, в тот день, когда ребята нашли бомбу, первым взрослым человеком, повстречавшимся им, был дед Кочан-Бошелуцкий.
– День добжий, пан Кочан, – сказала Ванда. – А там бомба. – И она махнула рукой в сторону похилившегося забора.
Вначале дед просто не понял, о чем речь. Но потом посмотрел на ребят уже как-то недоверчиво.
– Там бомба, пан Кочан, – повторила Ванда.
Дед подошел к забору, заглянул в огород. И вдруг строго и громко сказал:
– Брысь отсюдова!
Вечером они узнали, что Бошелуцкий смастерил какой-то особый гаечный ключ, оттащил бомбу и разрядил ее.
– Пан Кочан – герой, – как и сегодня, сказала тогда Ванда. – Настоящий герой! Пани Кочаниха такая счастливая…
– Пойдем к ней, – предложил Степка.
Баба Кочаниха стояла возле калитки, поджидала деда. Увидев детей, она стала расспрашивать Степку о Георгиевском. И, выслушав, заметила:
– Я твоей матери говорила: из дому срываться – и людей вытруждать, и наплакаться можно вдоволь… – вздохнула и раздумчиво произнесла: – Беремечко – тяжелое времечко…
Потом спросила:
– Хотите вишневого варенья?
Они, конечно, хотели.
Баба впустила их во двор, усадила за стол на козлах. Принесла пол-литровую банку, на две трети заполненную вареньем, и ложки.
Дети не заставили себя уговаривать.
Выплевывая косточки, Степка рассказал, как их бомбили в Георгиевском. Баба Кочаниха и Ванда и смеялись и плакали.
Смеркалось, когда пришел дед Кочан. Он был маленько навеселе. Зеленая гимнастерка без петличек сидела на нем ладно, но была припачкана глиной и копотью, и сапоги пропылились густо. Он улыбнулся бабке губами, а глаза хоть и сузились, но остались грустными и усталыми.
– Вычаяли наконец-то, – сказала бабка Кочаниха. – Думали, и ночевать не придешь сегодня.
Дед покачал головой.
– Вот, – бабка показала на ребят, – дожидаются. Говорят, дед теперь герой. Посмотреть на тебя охочи…
Он обнял детей за плечи.
– Милые вы мои…
Потом, словно пошатнувшись, отступил к стене. И вынул из карманов две кассетные бомбы.
Бабка Кочаниха побледнела и, ахнув, схватилась за живот крупными, натруженными ладонями.
Дед сказал:
– Чем не игрушки?
Бомбы были синие, размером с пол-литровые бутылки. Белые стабилизаторы казались маленькими коронами.
– Что напрасличаешь, вычадок старый? В голове у тебя хоть маленько осталось? – запричитала бабка Кочаниха.
Дед покачал головой:
– Зря нервы изводишь. Бомбы безопасные. – И в доказательство грохнул одну о землю.
Бабка перекрестилась и, бормоча молитву, поплелась в комнату.
Дед авторитетно сказал:
