– На дело пойдем в двадцать три часа двадцать минут. Шоферня уже будет спать, но мочиться выходить им еще рано. – Чугунков говорил сквозь зубы, следя за тем, как в вечерних сумерках к автопарку подъехала машина с высоким верхом, крытым темным брезентом.
– Девятнадцатая, – сказал Иноземцев.
– Но не последняя… Слышишь, гудит?
Натужно ревя мотором, приближался бензовоз. Его длинная круглая цистерна в серых камуфляжных пятнах была похожа на дирижабль.
– Кормилец… – ласково сказал Чугунков. – Тепло будет.
От глаз Чугункова разбежались азартные морщинки, и он даже крякнул, предвкушая удовольствие. Конечно же, зрелище могло оказаться впечатляющим.
– Я хоть и первый раз в тылу, – сказал Иноземцев, – и порядки ихние не знаю, но удивляет меня один факт…
– Говори проще, не перед кладовщиками распинаешься.
– Ограда в одну проволоку метров триста по длине будет, а охраны, считай, никакой…
– Два поста. Смотри лучше.
– А внешней охраны нет. Почему бы им патрульных вдоль проволоки не пустить. Для какой цели тогда просека сделана?
Действительно, кустарник был вырублен возле ограждения, и кольцеобразная просека шириною в два-три метра опоясывала весь автопарк.
– Для лучшего обзора, – предположил Чугунков.
– Два метра – это не обзор.
Еще некоторое время они вполголоса обсуждали загадку просеки, вспомнив, что за целые сутки ни один немец не выходил за проволоку, и потом решили, что просека минирована. На эту мысль Чугункова навел Степка, читавший однажды в газете, как в одной станице немцы минным кольцом окружили и комендатуру, и прилегающий к ней сад.
– Если полоса минирована, план нужно менять. Не черта из себя богатырей корчить! Девяносто шансов из ста, что мины там сидят густо. Покалечимся – и фашисты нас на собственный баланс заприходуют, – заявил Иноземцев.
– Струсил, Ваня?
Обиделся Иноземцев:
– Зачем так говоришь? Головой думай. Умирать, так с пользой.
– Молодец, смерти не боишься. Только лазейку оставляешь. Да не сердись, это я так. Немножко нервничаю. А про пользу ты верно говоришь.
– Сам знаю, – огрызнулся Иноземцев.
– Для молодой жены себя сохранить опять-таки надо… Не отнекивайся…
– А чего отнекиваться? Сам, брат, верно, не откажешься.
– Угадал… На жену в атаку ходить – не на фрица… – И без всякого перехода: – А вдруг мы сами страх на себя нагоняем? А вдруг никаких мин нет?
– Тоже может быть, – согласился посерьезневший Иноземцев.
Теплый, влажный воздух был неподвижен, как лужа. Он и цветом напоминал стоячую воду, потому что солнце уже ушло за гору, и серая, подернутая зеленью дымка неподвижно висела над автопарком, и отсюда, с высокого склона, он казался лежащим на дне аквариума. Белые прогалины оврагов круто сбегали вниз. Они были очень светлыми в этот час, точно целый день копили солнечный свет и теперь делились им с небом, высоким и круглым, на котором уже стали появляться первые блеклые звезды.
В одной из таких прогалин, надвое рассекающей противоположный склон, вдруг появилось черное пятно, быстро перемещающееся книзу.
– Кабан, – прошептал Чугунков, прильнувший к окулярам бинокля.
Они не стали гадать, какая нелегкая занесла животное в этот овраг, а затаив дыхание, следили за просекой, на которой через секунду-другую непременно должен был оказаться дикий кабан.
Кабан несся вниз стремительно. Камни катились вслед за ним, оставляя хвост пыли.
Выбежав на просеку, он резко затормозил, и его немного занесло вправо, развернуло, и он рывком сорвался с места и заспешил вдоль проволоки.
Немцы тоже заметили животное. И часовой у бензохранилища вскинул винтовку. Но взрыв произошел раньше.
Будто кто-то взмахнул красным флажком. И вырос столб из камней и копоти…
– Напоролся, – сказал Чугунков.
– Судьба, значит, – ответил Иноземцев.
Возле того места, где произошел взрыв, колючая проволока не удержалась на ограде. Часть ее свисала с покосившегося столба, часть оказалась разбросанной по земле, образовав широкий проход.
С большой осторожностью три немца вышли на просеку, подняли тушу кабана и унесли к землянке, где жили шоферы. Потом пришел еще один немец, наспех – быстро темнело – соединил концы колючей проволоки.
– В этом месте мы и пройдем, – решил Чугунков. – Нужно только подняться на тот склон. Там поужинаем.
Гудение мотора заставило их остановиться, замереть, потом ничком пасть на землю. Машина ползла в автопарк медленно, по-черепашьи. Полосы света, которые бросали оклеенные черной бумагой фары, были узкими и ложились вблизи машины. И Чугунков понял, что неожиданно прибывшая машина не угрожает им. Нужно только выждать, затаясь вблизи бензохранилища, набраться терпения; и тогда, рано или поздно, в автопарке наступит тишина, потому что заснет угомонившаяся шоферня и придет час Чугункова, Иноземцева, Степки.
Шофер, жестикулируя руками, о чем-то поговорил с часовым, хлопнул дверкой, сильно, будто со злостью, и пошагал к землянке.
Прошло полчаса…
Чугунков вынул нож. Подал знак Иноземцеву. Иван тоже достал нож, и лезвие его было очень холодным и белым.
