– Сколько тебе лет? – спросил Иван.
– Тринадцать.
– А питюкаешь, как взрослый.
– Что такое «питюкать»?
– Говорить, рассуждать.
– Это есть, – согласился Степка. – Все взрослые в один голос утверждают, что язык у меня подвешен здорово.
– Тоже неплохо, – рассудительно заметил Иноземцев. – В жизни вполне может пригодиться. Помню, на базу ко мне лектор приезжал. Сорок пять минут проговорил, это у них по-хитрому академический час называется, потом сумму за это дело получил. И угостил я его, как водится, водочкой, балыком… Все не ящики таскать…
Иван, безусловно, намеревался развить мысль и дальше, но из комнаты командира полка вышел лейтенант и сказал:
– Иноземцев, давай со своим мальчишкой. Командир полка ждет.
Иван посмотрел на Степку, кивнул: дескать, держись!
Ордена и медали блестели на груди майора. Они настолько приковали внимание Степана, что он даже не посмотрел на лицо Журавлева, как всегда, замкнутое, неулыбчивое. Поэтому не смутился, не растерялся. И это понравилось майору. Он протянул мальчишке руку и сказал:
– За автопарк спасибо. Представлю к медали.
До Степки не сразу дошел смысл сказанного. Рука майора была теплой, будто из перчатки. В петлицах краснели по две шпалы. И Степке вдруг захотелось стать взрослым и командовать полком вот так, опираясь ладонью на топографическую карту. Он даже вздохнул.
– Большой личной храбрости паренек, – заметил Иноземцев. – Только мал еще в самостоятельное путешествие пускаться.
Последнюю фразу Иноземцев продумывал весь вечер. Твердил ее, чтобы не забыть. И в последний момент запамятовал одно слово – вместо поездки сказал путешествие. Иван предполагал, что этим вскользь высказанным замечанием он подаст майору мысль поручить ему, Иноземцеву, сопровождать Степана до Туапсе. И тогда он увидит свою Нюру. И она будет говорить ему какие-то слова. А он – смотреть на нее и радоваться.
– Значит, отца искал?
– Пробовал, – ответил Степка.
– Покажи адрес.
Бумажка с адресом была потертой, как старая стелька.
– Разберете? – спросил Степка.
– Разберу. – Майор положил бумажку на карту. – Домой поедешь в двадцать три ноль-ноль с санитарной машиной. Предупреждаю, никаких фокусов – в Туапсе и прямо к маме. А с отцом я найду способ связаться. Мы это мужское дело уладим без твоей помощи.
Майор критически осмотрел одежду мальчишки, поморщился.
– Нет шаровар, товарищ майор, – доложил Иноземцев, привыкший понимать командира без слов. – Размеры великоваты.
Майор недовольно снял трубку, резко крутанул ручку телефона.
– Дайте склад ОВС… Кто это? Слушай, сейчас Иноземцев привезет к тебе мальчишку. Подбери для него шапку и шаровары.
После штабной духоты ночь показалась свежей необыкновенно. Воздух был сухим. Холод на первых порах не чувствовался. И тело будто бы уменьшилось в весе. И Степке хотелось не идти, а бежать под гору.
Иван же, наоборот, не ощущал легкости в теле. Ночь не казалась ему прекрасной. Он думал о Нюре… И костил майора за черствость, за непонимание его, Ивана, мук и переживаний.
Склад ОВС состоял из двух машин-фургонов, покрытых длинной маскировочной сетью. В одном из фургонов теплился огонек. И старшина, пожилой, очкастый, согнувшись, сидел за маленьким столиком, колдуя над накладными.
Шаровары нужного размера отыскались быстро. И Степану тут же было велено надеть их.
Сняв старенькие, рваные брюки, он вынул из кармана пистолет, подаренный ему Чугунковым в разведке. Иноземцев нахмурился. Забрал оружие.
– Дядя Ваня! – взмолился Степка.
– Я уже тридцать лет дядя Ваня… Не игрушка это. И закон на такой случай определенный есть. Строгий очень.
Были, конечно, слезы. А если вернее – две слезинки. Покатились они к губам, оставляя за собой блестящие дорожки. Хорошо, что в фургоне было темно и никто эту слабость Степана не заметил.
Нюра вскрикнула и схватилась за сердце. Из тряпочки на нее смотрели два холодных серо-черных глаза.
Нюру пришлось отпаивать водой. Она никак не могла понять, что ее дорогой Иван жив-здоров. А глазные протезы он передал со Степкой так, на всякий случай. Иноземцев ясно написал об этом в письме: «Протезы я подобрал точь-в-точь под цвет своих глаз. Мало ли какая может со мной беда приключиться. Путь до Берлина долог. А после войны такие штуковины будет достать не просто. Уж поверь моему большому торговому опыту».
Всхлипывая, Нюра твердила:
– Страсти-то какие!.. Страсти…
Мать онемела, увидев Степку.
Было раннее утро, и туман стлался над улицей. Степан стоял на пороге в этом тумане. И Нине Андреевне на секунду почудилось, что она видит сон.
Она не произнесла ни слова, лишь бестолково улыбалась. А Любаша всплакнула маленько. И, обняв брата за шею, сказала:
– Дуралей…
Для Степки опять началась обыкновенная домашняя жизнь.
Между тем что-то непривычное вкралось в короткие дни поздней осени. Это казалось особенно непонятным, потому что осень тянулась как осень: с дождями и солнцем, с неранними, закутанными в туман рассветами, с сумерками, густеющими к вечерним часам с панической поспешностью. Небо обряжалось в облака, словно в шубу. И они были белыми, курчавыми. Не облака, а шерсть барашка.
