Этот прекрасный сон полностью

– Не бойся, детка! – крикнул я, давя на педаль газа. – Я иду! Клянусь, я скоро буду рядом!

– Джош! Джош!

Связь прервалась. Я сжал телефон в кулаке, молясь, чтобы она мне перезвонила. Через несколько минут я подъехал к больнице и припарковал свой внедорожник у въезда для машин «скорой помощи». Задыхаясь от волнения, бросился к дверям. В холле было полно стариков и больных детей, но своей жены я не увидел.

– Эйвери? – прошептал я.

Медсестра, стоявшая за стойкой регистрации, помахала мне рукой:

– Джош? Все нормально?

– Энджи, – вздохнул я, почувствовав некоторое облегчение при виде знакомого лица. – Мне позвонила Эйвери. Она должна быть здесь. По-моему, она попала в аварию. Где она?

– Джош, не нервничай.

Голос Энджи показался мне слишком спокойным, и я испугался еще сильнее. Вдруг меня кто-то окликнул. Я обернулся и увидел Эштон с блокнотом в руках.

– Джош! Я как раз собиралась тебе звонить. К нам привезли Эйвери.

– С ней все в порядке? Что случилось?

– Она слишком разогналась на повороте, и машина перевернулась. Она была пристегнута, но…

Эштон замолчала, подбирая слова. Я подождал секунды две, а потом не выдержал. Мне нужно было знать, что с моей женой.

– Что «но»? Говори же, черт возьми!

– Она в стабильном состоянии. Доктор Уивер только что была у нее. Она очнется. Доктор Розенберг прописал болеутоляющее.

– Как Пенни?

– Кто?

– Ребенок, – отрезал я и, пройдя за Эштон в двустворчатую дверь, оказался в коридоре.

Эштон остановилась и повернулась ко мне:

– Мне очень жаль, Джош. Мы сделали все, что смогли.

Я кивнул. Под тяжестью горя у меня чуть не подогнулись колени. «Мы сделали все, что смогли…» – эти слова завертелись у меня в мозгу. А я? Все ли я сделал? Я должен был помешать ей от меня уйти. Когда она сказала мне, что огорчена, я должен был ее выслушать, а не отмахиваться от нее, как от сумасшедшей. Жизнь с Эйвери стала воплощением всех моих мечтаний, а я позволил такому счастью утечь сквозь пальцы.

Я куда-то шел следом за Эштон, бездумно передвигая ноги. Только когда мы остановились, я понял, что она подвела меня к палате отделения, где за каждой дверью скрывается чья-то трагедия.

– Все будет хорошо, – сказала Эштон.

Я кивнул, зная, что это неправда. Я сам множество раз говорил это отцам и мужьям. Люди наших профессий считают себя обязанными произносить подобные слова. Так мы облегчаем свою вину. Тому, чья работа – спасать людей, очень тяжело чувствовать себя бессильным. Если мы не можем помочь, зачем мы вообще существуем? Я толкнул дверь, к которой Эштон меня подвела. От наших слов исход не зависел.

Эйвери казалась спящей. Светлые волосы разметались по подушке. Фарфоровая кожа на лбу и висках была в синяках. Вся палата была заставлена мерно пищавшими аппаратами. Я взял Эйвери за руку и нежно сжал ее пальчики: она казалась мне такой хрупкой, будто могла рассыпаться от моего прикосновения. Я содрогнулся от приступа горя, и слезы закапали на белое одеяло.

– Я не должен был отпускать тебя.

Поцеловав руку Эйвери, я прижал ее к своей щеке. Закрыл глаза, ощутив знакомое прикосновение мягкой кожи. Вспомнил, как она улыбалась мне в день нашей свадьбы.

– Мне невыносимо видеть тебя такой. Невыносимо видеть, что тебе больно. Я это добавлю в список наших антипатий, ладно? – Чувствуя себя полностью разбитым, я попытался улыбнуться и убрал со лба Эйвери несколько своенравных прядей. – Я это улажу.

Из прекрасного сна наша жизнь превратилась в ночной кошмар, от которого мы не могли проснуться. Казалось, мы попали в чистилище. Глаза Эйвери двигались под трепещущими ресницами, но веки не размыкались. Когда я шептал ей: «Я люблю тебя», – на мониторе ее сердечного ритма пробегали острые зигзаги, но она не просыпалась.

И все же я не сдавался. Каждый день я приходил и ждал. Ждал невозможного, ждал знака. Ждал, что она на меня посмотрит. Я надеялся, что и грешнику может быть ниспослано чудо.

Опухшими и воспаленными глазами я смотрела в окно. На столике остывал нетронутый обед. Деб сидела в кресле, притворяясь, будто читает журнал. В дверь постучали, в палату вошли две женщины в белых халатах и тщедушный медбрат. Моя подруга встала:

– Эйвери, это врачи, о которых я тебе говорила. Вот доктор Ливингстон, твой невролог.

Она указала на брюнетку с пухлыми губами и кудрями до плеч. Помада телесного цвета подчеркивала теплую смуглость лица.

– Очень приятно, – сказала я.

– А это доктор Брок.

Доктор Брок, приземистая седая женщина с ореховыми глазами, заговорила со мной первой, и ее улыбка озарила комнату:

– Эйвери, очень рада познакомиться с вами. Понимаю, как вам сейчас тяжело. Но если вы согласитесь ответить на наши вопросы, то, надеюсь, нам удастся вам помочь.

– Вы не поможете мне, – мрачно ответила я.

– Мы бы хотели попробовать, – вступила в разговор доктор Ливингстон.

Деб проверила мои мониторы и коротко кивнула мне.

– Да, – сказала я, махнув ей рукой. – Ты здесь часами сидишь. Иди найди Куинна.