Сатерна, зайдя в портик, уставился на истукана «Да это моя поза, — думал он. — Мускулы как шары. Но нет, это не я. Запрокинутая голова. Таким был Вулка, когда уходил из дому. Можно подумать, что победитель он, а не я».
И вдруг Сатерна заметил на губах у истукана улыбку. Если бы ему пришлось видеть другие статуи Вулки, это бы его не удивило. Загадочно улыбается и Турмс, покровитель воров и торговцев. Улыбается и Аплу, бог солнца и музыки. Сатерна этого не знал. Ему показалось, что надменная и презрительная улыбка относится к нему. Вулка, этот жалкий заморыш, завидовал его славе.
— Ты еще смеешься! — закричал тупица.
Тяжелый кулак обрушился на голову статуи. Это был удар, достойный былой славы Сатерны. Но глина, затвердевшая в огне, выдержала его. Кровь Сатерны потекла по щекам статуи. Насмешливая улыбка не сходила с ее губ.
Нет лучше милетской шерсти, гладкой и блестящей, словно сотканной из солнечных лучей. Но и на ней бывают изъяны. Зазевалась ткачиха, и нить пошла вкось. Парки, ткущие нити человеческих судеб, могут ошибаться, как простые смертные. В тело женщины они порою вкладывают мужскую душу.
Глядя на Танаквиль, кто бы сказал, что она создана для женской доли? Она скакала на коне, не зная страха и усталости. Не было в Тарквиниях мужчины, который мог бы соревноваться с нею в меткости. В сорока шагах она пронзала стрелой золотое кольцо, подаренное ей отцом к шестнадцатилетию. Отец, конечно, не думал, что его подарок станет мишенью. Он надеялся пробудить в своей единственной дочери свойственную всем женщинам страсть к украшениям. Но Танаквиль предпочитала тугой лук самому дорогому браслету или кольцу.
Все в Тарквиниях успели привыкнуть к странным наклонностям девушки, но она сумела поразить даже тех, кто ее знал.
В лесной чаще, куда и бывалые охотники заходят с опаской, росла высокая сосна. Ее избрала орлица для своего гнезда. С верхушки сосны ей были видны обитатели леса, трепетавшие перед ее острым клювом. Как камень падала орлица на жертву и, пронзая ее когтями, взмывала вверх. Орлица не щадила и ягнят. Она опустошала птичники в окрестных деревнях. Поселянам, называвшим ее царицей лесов, и в голову не приходило поднять на нее руку. Они предпочитали приносить жертву Сельвану, защищавшему стада, и рассказывали об орлице всякие небылицы, чтобы оправдать собственную трусость.
Танаквиль презрительно сжимала тонкие губы, когда ей приходилось слышать о мнимых или действительных подвигах царицы лесов. Кажется, Танаквиль не нравилось, что царицей называли птицу, а не ее. И она осуществила такое, что другой и представить себе не сможет.
Танаквиль вышла из дому ночью, когда лесные звери выходят на добычу. На рассвете она стояла у сосны и, подняв голову, наблюдала за своей соперницей. Тонкий слух Танаквиль уловил клекот и писк. Очевидно, орлица раздирала когтями добычу и кормила птенцов.
Зажав в зубах лезвие ножа, Танаквиль карабкалась вверх. У земли сосна была голой, и девушке приходилось трудно. Но вскоре пошли толстые ветви. Танаквиль поднималась вверх все быстрее и быстрее.
Орлица заметила опасность. Распластав крылья, она парила вокруг сосны. Танаквиль вытащила нож. Силы были неравны.
У орлицы клюв и острые когти, она находилась в своей стихии. Танаквиль могла сражаться только одной рукой, рискуя упасть. И все же победила Танаквиль.
В тот момент, когда орлица вцепилась когтями ей в грудь, девушка нанесла птице короткий и меткий удар между зрачками. Сразу же, оставив нож, она схватила птицу за горло. Она сжимала его до тех пор, пока не раскрылся страшный клюв и вместе с хриплым стоном не улетела душа той, кого называли Царицей лесов.
В глазах у девушки потемнело. Кровь из рваных ран лилась ручьем, но все же Танаквиль нашла в себе силы подняться к гнезду и взять орленка, еще покрытого желтым пухом.
На всю жизнь у девушки остались на груди безобразные шрамы. Но ее слава самой отчаянной отпугивала женихов больше, чем эти шрамы. Кто согласится иметь у себя вместо нежной и любящей супруги фурию и амазонку?
В надежде, что замужество окажется благотворным для Танаквиль, отец давал за нею в приданое дом и земли. Но никто не соблазнился ими.
Танаквиль, как и следовало ожидать, нашла себе мужа сама. Ее избранником оказался Луций, сын грека Демарата.
Этруски вообще не терпели греков, а Луций, полугрек-полуэтруск, к тому же был неженкой и трусом. Он не выносил любимых всеми петушиных боев. Схваткам гладиаторов он предпочитал чтение свитков. Рабы, привыкшие трепетать перед господами, были с ним дерзки.
Что нашла в Луции Танаквиль? Это осталось тайной. Может быть, ей, сильной и дерзкой, были по душе его мягкость и скромность? Или она предпочитала иметь мужа, которым можно распоряжаться, как рабом?