А что за человек, который не мог «ямба от хорея, / Как мы ни бились, отличить»? А кто это МЫ, которые БИЛИСЬ, чтоб отличил? Еще одна интрига! Что-то вытворит в дальнейшем этот экстравагантный Ев(Гений) О(НЕГИН). ГЕНИЙ? О! НЕ! ГИН. Даже в имени и фамилии гипнотический магнит! Наверное, дальше будет про любовь. В первой главе про большую любовь еще ни слова. Так! Онегин – байроновский Дон-Жуан. Бесконечное количество женщин, мелкие интрижки. Ученик Овидия и его «Искусства любви». Хороший ученик, прилежный! И практику прошел в полной мере! Но какой роман без любви!? Без настоящей, красивой, глубокой. Может быть, Онегин влюбится во второй главе? Подождем… Особенно если учесть, что не только ГЕНИЙ О! НЕ! учился «понемногу / Чему-нибудь и как-нибудь», а «мы все». Значит, свой. И с нами бились! И мы тоже не можем отличить. Потому что НЕ ГЕНИИ! О! НЕ!
«Пересмотрел все это строго. Противоречий очень много».
И действительно! Очень много! Странный образ получился!
С одной стороны:
А с другой…
(В следующих строках раскрывается значение слова «педант» в пушкинское время.)
Имел он счастливый талант
Без принужденья в разговоре
(Курсив мой. –
Ого! Вроде бы учился «чему-нибудь и как-нибудь». А с другой стороны: огонь «нежданных эпиграмм». Значит, писал! Да еще возбуждал улыбку дам!
Противоречие! Ведь чтобы написать огненную эпиграмму, нужно быть о-о-очень подкованным в поэзии. И Александр Сергеевич знал это как никто. А для того чтобы, «высокой страсти не имея» (то есть не имея страсти к поэзии), писать огненные и «нежданные эпиграммы», нужно владеть поэтической выразительностью. Даже большим поэтам далеко не всегда удавались эпиграммы.
С другой стороны, Онегин «ученый малый», но педант.
Так все-таки учился «чему-нибудь и как-нибудь» или «ученый малый»?
Правда, здесь ирония по отношению к тем, кто судил Онегина («решительно и строго»).
Так с иронией или без?
Онегин – друг (или приятель) Пушкина.
(А это – с иронией или без?)
Опа!!! А здесь спрятана главная строчка. Она не об Онегине, не об отце Онегина, не об «убогом» французе – незадачливом учителе Онегина. Она именно СПРЯТАНА в светском разговоре. Вроде гуляли-бродили, и вдруг… НО ВРЕДЕН СЕВЕР ДЛЯ МЕНЯ (!!!). Она о Пушкине! То есть север вреден для Пушкина, и ни для кого больше. Больше не гуляет поэт на брегах Невы. Эта строка о высылке Пушкина из Санкт-Петербурга!!! А кто выслал? Царь! В ссылку! В Кишинев, в Одессу! Подальше от столицы, от дворца, от света! Не нужен в столице поэт-вольнодумец. Вот это пушкинская хитрость! Всего одна строчка! Эта строчка мелькнула и… тут же исчезла! (Некоторые читатели знают пушкинское
«Как бы это сообщить,
Чтоб совсем не рассердить
Богомольной старой дуры,
Слишком чопорной цензуры?»).
А дальше, словно ничего важного и серьезного не сказал, ведет повествование об отце Онегина. Посмотрите, какая странная характеристика! О чем она?
Вот они – четыре строчки про отца:
Все, что вам нужно знать об отце главного героя романа. Исчерпывающая характеристика!
А что о матери Онегина? Ничего! Почему? Да потому, что у романа в стихах есть тайная задача.
Он, этот роман, на самом деле вовсе не роман. Это гигантская эпиграмма. На кого? На всех! Но прежде всего НА СТРАНУ! Вот я и нарушил главный закон построения всякой книги. В самом начале осмелился высказать то, что должен бы сказать в ее конце, после долгих доказательств. Чтобы вы, дорогой читатель, приближаясь к завершению моих размышлений, вдруг воскликнули: «Убедил! Не роман, не энциклопедия, а… пародия на русскую жизнь!»
