Пахло здесь, как в каждом старом берберском городе, – грязью, подгнившими фруктами, свежемолотым кофе. Не обращая внимания на босых детей, клянчивших подаяние, он миновал последний отрезок и остановился под витой аркой у выкрашенной в синий цвет двери. Прежде чем постучать, платком вытер изнутри свою шляпу-панаму. Здесь, где ветра не было, ему сразу стало жарко даже в легком льняном костюме.
– Меня зовут Фалько. Доложите обо мне хозяйке.
Подождав минут пять в просторной, устланной коврами прихожей, он следом за старой горничной-мавританкой зашагал по длинному коридору на террасу. Жилище производило обманчивое впечатление – то, что снаружи казалось еще одной неказистой частицей убогой и пестрой топографии верхнего города, внутри оказалось поместительными, дорого обставленными покоями, где вдоль стен стояли шкафы с английскими, французскими, испанскими книгами, а в простенках висели хорошие картины.
– Не верю глазам своим, – прозвучал в этот миг женский голос.
В гамаке полусидела хозяйка, которую защищала от
Фалько улыбнулся:
– Давно не виделись.
– Слишком давно. Чертов плут. Мерзкий прощелыга.
Фалько подошел и склонился к протянутой ему руке – очень смуглой, с мавританскими перстнями на пальцах и мягко позванивающими серебряными браслетами на запястье. Длинные выхоленные ногти покрывал красный лак. Собранные в конский хвост волосы были цвета темной меди. Черные, очень живые глаза – сильно подведены. Лицо, еще хранившее следы былой красоты, по скулам покрывала татуировка.
– Садись скорей. И расскажи, кой черт занес тебя в Танжер.
Она показала левой – единственной своей – рукой на гамак. Обрубленная по локоть правая пряталась в рукаве просторного одеяния из лилового шелка. Ноги были босы, и ногти на них выкрашены в тот же цвет, что и на руке, и на лодыжках тоже блестели серебряные браслеты.
Фалько повиновался.
– Тебя хотел повидать, – сказал он. – Соскучился.
– Врать-то не надо, – в ее голосе появилась легкая хрипотца. – Сто лет глаз не казал.
– Это не так, – с благонравным видом ответил Фалько. – Я тебе из Афин открытку послал.
– Из Бейрута, глупый! Я ее вклеила в альбом. А с тех пор прошло уже почти два года.
– Полтора.
– Два! – Она показала на столик и спросила: – Хочешь чего-нибудь? Я пью абсент.
– Я тогда тоже.
– С сахаром?
– Ну конечно.
Она показала свой бокал, где было на полпальца зеленоватой жидкости:
– А я теперь пью чистый. По-мужски.
Фалько изобразил на лице покорность и смирение.
– Мне все же добавь воды. Я недостаточно мужествен.
Женщина рассмеялась:
– Рассказывай…
– Эх, если бы я тебе рассказал…
– Расскажешь. Куда ты денешься?
Она взяла стакан и графин, положила кусочек сахару в ложку и по каплям принялась вливать воду. И Фалько, наблюдая, как медленно мутнеет влага, подумал, что эта необыкновенная женщина, сколько бы лет ни прошло, остается прежней. Утонченной, независимой и уверенной в себе.
– Держи, мой мальчик.
– Спасибо.
Они чокнулись, и Фалько пригубил горькое питье.
– Ну, рассказывай, что ты тут забыл… Мне не терпится.
– Дай-ка я сначала на тебя посмотрю. Порадую глаз.
– Льстец!
В свои пятьдесят четыре года Мойра Николаос все еще не потеряла привлекательности. Она была гречанкой родом из Смирны. Познакомились они в 1922 году, когда турки сожгли этот город. Фалько, стоя на палубе «Магдалы», увидел, как с баркаса, переполненного беженцами, поднимается на борт женщина с забинтованной рукой (ее потом пришлось ампутировать во избежание гангрены). Тогда тысячи земляков этой женщины были замучены, изнасилованы, убиты. Фалько, привезший туда партию винтовок «энфилд» (половина – бракованных) для греческой армии, проникся сочувствием к несчастной, раненой, измученной женщине, потерявшей в этом бегстве мужа и сына, и за толику долларов добился, чтобы ее устроили на судне лучше, чем остальных беженцев, вповалку лежавших на палубе. В Афинах, когда Мойра выписалась из больницы, где ей ампутировали руку, они сблизились. Потом она вышла замуж за англичанина Клайва Нейпира, а после его смерти унаследовала приличное состояние и этот дом в Танжере, охотно посещаемый писателями, художниками и разного рода путешественниками. Мойра знала весь город и вполне сознательно поддерживала свою репутацию экстравагантной дамы. Заводила романы с молодыми маврами, читала, писала картины и смотрела на море. И пила абсент.
– …Я могу этим заняться, – сказала Мойра минут через десять после начала разговора.
– А твой выход на пляж все еще открыт?
– Ну разумеется.
