Из уст отца это звучало торжественно и пафосно, словно поздравление Герою Советского Союза лично от генерального секретаря ЦК КПСС. Папу буквально распирало от гордости за сына. Мать, напротив, выглядела печальной.
– Это ненадолго, Коля, – уточнила она. – Еще не время.
Понял, что мне надо сказать это сейчас, пока еще могу это сделать:
– Мама, прости меня! За все прости.
– Не понимаю, Коля, о чем ты?
– Я ведь тебя возненавидел за то, что ты… за то, что ты меня бросила, оставила одного.
– Я тебя не бросала, Коля. О чем ты?
– Но ведь дядя сказал, что ты… ну, повесилась, оставила им ребенка на воспитание, ну, то есть меня.
– Я знаю, что он тебе это сказал, но это неправда, поверь мне! Я тебя не бросила. Я бы просто не смогла. Если бы не… – Лицо ее погрустнело еще больше.
Мама не договорила, но я понял, что она имеет в виду смерть. Из-за болезни, как я и думал раньше. Какой именно – не хотелось уточнять.
Хотел просто обнять маму, поэтому бросился к ней на шею. Притянул к нам и отца.
И мы вместе тихонько плакали. Остальные пассажиры даже замолчали.
– Прости меня! Простите меня оба, простите за все! – Я обнял родителей и поцеловал каждого в щеки.
Отец еще худо-бедно держался, а мама, конечно, уже плакала вовсю.
– Это ты нас прости, родной! – шептала она. – Прости, пожалуйста! Мне надо было держаться, а я…
– Ты не виновата, ты ни в чем не виновата, – бормотал я. – Я люблю вас. Очень сильно! Всегда любил. Всегда.
– Очнись! – вдруг говорит отец, тормоша за плечо.
Не понимаю, что он хочет сказать, пока не прихожу в себя…
…и вижу перед глазами лицо Наташи. Та перевернула меня на спину. Света стало заметно меньше, да и автобус снова черный. Закопченный потолок, сгоревшие кресла, стекол нет – все как раньше.
– Пора на выход! – шепчет любимая. – Пора-а!
И они с Катей поднимают меня под руки и вытаскивают из автобуса. Успеваю заметить, как ЛАЗ начинает рябить, будто помехи в телесигнале, мигает и… исчезает.
– Спасибо тебе за все! – мысленно поблагодарил я средство передвижения между мирами. Что бы это ни была за сущность, похоже, она отслужила свое, закончила Миссию. Поэтому и исчезла вместе с тем миром, которому принадлежала чуть больше, чем нашему.
– Девочки, кхр! Вам не нужно меня касаться! Пожалуйста-а! – шептал я, но Катя с Наташей не слушали. Тащили на руках, пока не добрели до опушки. Там они соорудили носилки, осторожно переложив меня на них.
Я смотрел на звезды и улыбался. Казалось, что это – огни удаляющегося автобуса, совершившего последний и самый нужный рейс. Напоследок воображаемый ЛАЗ даже мигнул огнями, а потом исчез навсегда.
С чувством выполненного долга я закрыл глаза…
Похоже,
Мне говорили, что родить ребенка нереально. Прогнозировали выкидыш, предлагали сделать аборт. Пугали, что ребенок, даже если и родится, будет недоразвитым. Ущербным. Или даже с мутациями. Учитывая, как погиб его отец.
Николая не стало ровно через три недели после того, как мы вернулись в наш мир. Мы с Катей доставили Сокола на Большую землю, переправили в Москву, в клинику, которая специализировалась на радиационных поражениях. Но даже там сразу сказали, что шансов нет. Слишком уж большую дозу «словил» он в другом измерении. Там же, в клинике, удивлялись, где пациент в принципе мог так пострадать, учитывая, что пока не было аварий на атомных электростанциях. С нами разговаривали сотрудники ФСБ, после чего оставили под наблюдением. Но даже находясь под слежкой, я смогла запутать следы, вырваться в клинику и попасть на свидание к Николаю.
На него, конечно, было страшно смотреть.
Радиация сожрала его, выела изнутри подчистую. Кожа истончилась и просвечивала, открывая взгляду мышечные волокна.
Сокол тогда, во время визита, с большим трудом улыбнулся – губы сплошь изъедены язвами.
– Не стоило тебе… приходить! Я немного не… не в форме! – сказал он.
Но я знаю – стоило!
Я пришла сказать любимому, что он станет отцом.
Сына назвала Николаем в честь отца, который отдал жизнь ради нашего спасения. И хотя ФСБ я не рассказывала, что произошло с Соколом, сыну обязательно все расскажу очень подробно, как только вырастет. Потому что его отец был героем, по крайней мере – для нас.
Тогда Сокол улыбался.
В последний раз.
Хотела даже поцеловать его, но прибежали сотрудники больницы, вытащили меня из палаты. Ругали, что я – безответственная мать, «подставляю ребенка под удар», даже просто придя в клинику.
А я просто не могла поступить иначе. Мне казалось, что Сокол обязательно должен знать. И Николай покинул этот мир с осознанием того, что оставил на земле частичку себя.
Прошло уже пять лет с тех пор, как мы вернулись домой. Но каждый раз в феврале мы приезжаем сюда. В Чернобыльскую зону отчуждения. В село Новошепеличи, на кладбище, скрытое от посторонних взглядов кронами вечнозеленых елей.
Катя остановилась у забора, тихо всхлипнула.
