— Как я уже говорил Ирвину до вашего прихода, подобный документ не имеет никакой юридической силы. Этот кардинал Никелино — всего лишь должностное лицо римско-католической курии, в обязанности которого входит экспертиза кандидатов на канонизацию: он уполномочен высказать свое мнение о моральных и духовных добродетелях Джимми, подвергнуть сомнению приписываемые ему чудеса — но и только. Опротестовать подлинность проб крови может только архиепископ Туринский — Хранитель Плащаницы.
— Вот его ответ, — Гласснер достал из папки еще один листок. — Пришел по интернету десять минут назад. Он попросту повторяет заявление своего предшественника, считая его однозначным и окончательным.
«В последнее время распространяется информация об экспериментировании с образцами материала, взятого со Святой плащаницы. Хотя церковь признает за каждым ученым неотъемлемое право на любые исследования, которые он считает нужными в своей области науки, в данном случае необходимо внести ясность по следующим пунктам:
а) последние пробы были взяты 21 апреля 1988 года, и, насколько известно Хранителю Святой плащаницы, материал, оставшийся от этих проб, никоим образом не мог попасть в руки третьего лица;
в) если таковой материал существует, Хранитель напоминает, что Святой Престол никому не давал разрешения на его хранение и какое бы то ни было использование, и просит причастных лиц передать его ватиканским властям» [26].
— Поди пойми, — фыркнул Бадди. — Так они отказываются от Джимми или требуют его?
— А что говорит епископ Гивенс? — осторожно поинтересовался Клейборн, садясь.
— Переживает, — кратко ответил Ирвин. — Он воспринял отказ в аудиенции как личное оскорбление и говорит, что это кардинал Никелино сводит с ним счеты за поддержку «Опус Деи» [27].
— Что еще? — обернулся Клейборн к вошедшей молоденькой сотруднице на пятнадцатисантиметровых каблуках.
— Мне кажется, это должно вас заинтересовать, Уоллес. Я поработала с документами о праве собственности.
Девушка положила бумаги на стол и подчеркнуто скромно удалилась.
— Но это же совершенно меняет дело! — вдруг воскликнул судья Клейборн, хлопнув ладонью по бювару, и его лицо из красного стало лиловым. — Кардиналы пусть молчат в тряпочку: Плащаница им не принадлежит! Слышите? Пять веков она была собственностью Савойского дома, а в 1981 году король Гумберт II завещал ее
Гласснер вяло потер ладонями лицо. Судья между тем азартно нажимал кнопки селектора.
— Элисон, немедленно пошлите письмо в Ватикан моему коллеге из Папской канцелярии и свяжитесь с Гивенсом: пусть действует в обход мелкой сошки и напрямую просит аудиенции у Пресвятого Отца.
Клейборн откинулся в своем кожаном с золотыми гвоздиками кресле, сцепив пальцы на животе. Он так сиял, что больно было смотреть.
— Я только что от президента, — медленно произнес Ирвин, и по его тону стало ясно, что праздник будет испорчен. — Сворачиваем все.
— Что, простите?
— Напомню вам о первом предназначении Джимми: он был подарком. Президент хотел одного — потрафить Ватикану. Прислать ему готовенького Мессию и получить за это расторжение первого брака Антонио.
— Это что еще за вздор? — так и подскочил Купперман.
Но Клейборн, побледневший почти до синевы, кивнул: действительно, президент хотел скрепить свой брак церковным венчанием.
— Отклонив его подарок, — закончил Ирвин, — Ватикан поставил жирный крест на операции «Омега».
Ошеломленный Бадди с минуту открывал и закрывал рот, глядя поочередно на советников.
— Так дело было в этом?
И, к их немалому удивлению, координатор расхохотался. Это был поистине гомерический хохот, громовой, раскатистый, визгливый, который он даже не пытался сдержать. Хлопая себя по ляжкам, опасно раскачивая кресло в стиле Людовика XV, подлокотников которого не было видно под его жирными боками, Бадди Купперман смеялся так, как не смеялся никогда в жизни.