— Ты заткнешься сегодня? Или помочь? — спросил бритый наголо раб по кличке Качок. Он был единственным, кто попал сюда из братвы, не исключено, что в качестве смотрящего, поэтому всевозможная шушера из бомжей, алкоголиков и мелких воришек держалась к нему поближе. К нему и охрана относилась с уважением, даже сам Урин, теперь подполковник, заискивающе улыбался при встрече с ним. Поэтому не было ничего неожиданного в том, что тут раздалось несколько голосов в поддержку Качка.
Ромка отложил газету, лег на нары, сцепив за головой кисти рук. Ему не хотелось спорить с Качком. Василию Филимоновичу даже показалось, что окрик братана помог ему избавиться от надоевшего занятия. И довольно бессмысленного — ведь невольников, кроме Хрущева, газетная белиберда совершенно не интересовала. Ни возмущения, ни смеха. Ни радости, ни уныния. Все по фигу. Кроме исконного желания сбиться в стаю, угадать и исполнить пожелания вожака.
— Ишеварнадикум — совсем хуже некуда. Пидорасы теперь совсем распояшутся. Власть везде прибрали к рукам пидорасы. Называют себя голубыми. Какие голубые — они пидорасы! — воскликнул Никита Сергеевич и, усевшись на свое тряпье, схватился за голову.
Несколько дней спустя Качок превратился в охранника. Василий Филимонович не позволил себе удивляться, но сразу же доложил новость Семиволосу. Начальник тоже не удивился, заметив устало, что братва поперла на службу режиму, бандиты и чиновники сбиваются в общие стаи. И спросил насчет того, не думает ли он выбираться оттуда? Просидел, мол, почти год, не намеревается ли отсидеть еще все двадцать четыре? «Товарищ подполковник, да при малейшей возможности слиняю отсюда!»- заверил он начальника. «Ну-ну», — ответил с большим сомнением Семиволос.
