— И что у нас за столицы такие — дерьмом страну окатывают и окатывают! Только народ отмоется, придет в себя — опять в говне. Сделал Питер долбанную революцию — еле живы остались от такого счастья. Теперь Москва революцию затеяла. «Нет у революции начала, нет у революции конца», — Иван Филимонович, кривляясь, даже спел. — Вот уж точно: ни головы, ни конца. И что же теперь тебе делать? Идти в партизаны?
— Недельку-две у тебя перекантуюсь, если не выгонишь. А там, может, и ситуация прояснится.
— Живи столько, сколько нужно. Это же надо: шпиона иностранного не моги прищучить! — Иван Филимонович все-таки грохнул кулаком по столешнице, освобождаясь и от гнева, и от бессилия. — Только тут у нас незадача…
И тут вдруг тихим голосом Лида сказала:
— У нас с Ромочкой опять беда.
Вздохнула и расплакалась.
— Ты можешь себе такое представить: его обвиняют в дезертирстве! — от обиды у Ивана Филимоновича тоже слезы блеснули в уголках глаз. — Почему-то в военкомате он числился не как комиссованный вчистую, а как находящийся в краткосрочном отпуске после ранения. У парня одно легкое вырезано, полжелудка нет, на правом плече живого места нет — и нате вам, он теперь считается не инвалидом-афганцем, а дезертиром.
— Это Ширепшенкина подстроила. По суду не по ее вышло, так она документы в военкомате сфабриковала.
— И где же Ромка?
— Приехали и арестовали. Сидит опять в губернии. Мы на эти выходные задумали отметить что-то вроде свадьбы, девка-то вот-вот разродится.
— Что творят, а? Что творят! — спросила и воскликнула Лида в одночасье.
— Лучше быть мертвым, чем живым — как ты смеешь с этим законом нашей жизни не считаться? — вопрошала Варварек вечером, угощая новоявленного
Иван Петрович, понурив голову, молчал. Без всяких гипербол положение было аховое. Квартиру его продали, жить негде. Можно было податься к Володьке Хванчкаре, поселиться у него на даче, но он в тюряге, а служебную дачу наверняка отобрали.
— Послушай, Варварек, поскольку ты моя родная вдова…
— Не твоя, а Ивана Петровича Где-то! — отрезала она.
Опять облом. Варваре Степановне в умении обтяпывать делишки никто не откажет, нет. Надо же: сумела за него, уже мертвого, выйти замуж. Вместо свадьбы похороны — оригинально и, как сейчас говорят, круто. Если наведаться в загс, поднять документы, то наверняка там найдется заявление, которое они якобы подали не позже июня. Его подпись под ним поддельная, может, с этой стороны к ней подойти? А кого она вместо него в загс водила? Найти бы этого женишка.
Только он подумал о нем, как тут же в его воображении пошло кино. Не только в цвете и звуке, но и с запахом алых роз — на бракосочетание Варварек явилась с ними. Невероятно, но рядом с нею стоял Степан Лапшин, выдавший себя за Ивана Где-то. Она выходила замуж за своего отца? Ну и семейка, ну и нравы… Свидетели, пьяненькая или сидевшая на игле парочка, приглашенная с улицы, удостоверили своими подписями это действо, и отец-жених поцеловал в губы дочь-невесту. Под свадебный марш Иван Петрович поплелся вслед за ними, пока не оказался вновь за столом в квартире Варварька.
Если она таким образом вышла замуж, то уж квартиру его продать — для нее все равно что пару раз чихнуть. Должно быть, часть вырученных за нее денег истратила на «похороны как Твардовского».
Днем Иван Петрович обнаружил свои папки в углу комнаты. Рядом с ними стоял портфель с различными документами и давным-давно ненужными бумагами. Среди них он нашел сберкнижку с авансом за последний сборник стихов. И так обрадовался находке, что даже не придал значения тому, каким образом его рукописи и бумаги могли оказаться у Варварька, если свою квартиру он продал еще в конце мая, будучи живым и здоровым, а в конце июля, когда попал в больницу, ее купил молодой человек у фирмы «Блю стар». Ивана Петровича посетила догадка, что фирма принадлежит Варварьку. Появление в больнице министра Хванчкары, не исключено, спутало планы Варварька и эскулапов, которые за деньги согласились отправить его на тот свет. Только непонятно, почему они отказались от вскрытия, не сожгли в крематории. Должно быть, Хванчкару побоялись.
— Что для тебя дороже: слава большого и уважаемого поэта или же слава мошенника и самозванца, решившего выдать себя за поэта? — поставила вопрос ребром Варварек, испытующе вглядываясь ему в глаза.
Иван Петрович поднял голову, усмехнулся и ответил:
