Евангелие от Ивана полностью

Он хотел дать отповедь Машке-street на фене, но какая-то явно библиотекарша, подрабатывающая от безденежья панельным извозом, опознала его. Надо было заявить, что его все принимают за поэта, но на него с искренней радостью смотрели голубые глазищи, и он стушевался перед красавицей. Девица была прекрасна, как храм, и сознание того, что она по причине задержки зарплаты вынуждена торговать своим телом, еще больше ввергало его в смущение, словно прежде всего он был виноват в том, что выдача на руки его книг и книг многих тысяч таких же авторов больше ее не кормит. К библиотекарям, сеющим за нищенскую зарплату вечное, разумное, доброе, у него всегда было трепетное отношение. Это были святые служители культуры, но нашлись негодяи, которые польстились и на их гроши, оставив их на многие месяцы без зарплаты.

— Иван Петрович, извините меня за мое окружение, вы выступали у нас в библиотечном институте. Мне тогда очень понравились ваши стихи. Вы один из моих любимых поэтов…

Все, что происходило теперь с ним в обезьяннике, казалось сном. Среди грязи и порока, греха и духовного убожества отыскалась новая Магдалина и вела с ним беседу о поэзии.

— Я так рада, так рада, что вы живы, — говорила Магдалина, непроизвольно и нежно поглаживая его по предплечью. — Когда сообщили, что вы умерли, я плакала целый день… Но погодите, — глазищи у нее еще больше округлились, — я же была на ваших похоронах! Две роскошные розы положила вам в изголовье и поцеловала лоб. Он был холодным….

— Я находился в летаргическом сне, — прошептал Иван Петрович, не желая, чтобы по поводу его чудесного воскрешения возникала дискуссия в обезьяннике.

— А как вы здесь оказались?

— Длинная история.

— Насколько я знаю, у нас есть тут немного свободного времени. Или вы не желаете говорить с такой, как я?

— Господь с вами. Как вы можете так обо мне думать…

Они забились в уголок, сели на корточки, опершись спинами на стены, причем Иван Петрович удивился, как ей это удалось в своей супермини в обтяжку. Более того, заскрипев капроном, ее коленки теперь торчали у него перед носом — все-таки он был живой человек, не половой гигант, но и не портач с эректильной дисфункцией. Поэтому он, пересиливая себя, не смотрел на них, не отрывая взгляда от ее лица — вот уж действительно им нельзя было налюбоваться. Нежная кожа, пухлые детские губы, приветливая добрая улыбка никак не увязывались с родом ее занятий. Она была так красива и привлекательна, что Иван Петрович заподозрил ее появление в результате непонятных интриг своего двойника. Как бы невзначай он прошептал пароль «Кобир», и тут же включилась система сканирования ее мыслей.

«Господи, ну зачем его сюда?.. Ладно уж мы, профурсетки, поневоле или в погоне за удовольствием… Но он? Ведь он же талантливый, он же твой, Господи! Ты спас его от смерти, чтобы таскать по обезьянникам?.. Так у него и квартиру отобрали? Ему и жить, бедняге, негде… Какие же сволочи мы, бабы… Надо дать ему свой адрес и телефон, если он правильно расценит это… У меня нет брата, так пусть он будет мне братом, а ему — сестрой. Он ведь тоже, как и я, детдомовский. Если не сестрой, то буду его любовницей, женой… Кем угодно — прислугой, рабыней…»

Тут вошел сержант и, глупо улыбаясь, объявил:

— Иван, где ты, на выход…

— Не где ты, а Где-то! Стыдно не знать! — одернула сержанта Магдалина и, порывшись в сумочке, протянула визитную карточку Ивану Петровичу. — Звоните, заходите, если не сочтете это унижением.

— Опять вы за свое, — попенял ей на прощанье и поблагодарил за карточку.

Сержант привел его к капитану, который и глазом не повел в сторону задержанного. Иван Петрович мог, разумеется, на подмогу пригласить двойника и покинуть пределы отделения милиции, однако решил с держимордой потягаться сам. Тот перебирал на столе какие-то бумажки, а Иван Петрович стоял. «Кобир» — мысленно произнес он, и ему стал слышен внутренний голос капитана.