Заочно знакомый по энциклопедии со многими участниками февральских событий я сразу узнал вошедших. Их было трое, и это меня удивило. В начальной версии истории царя Николая, за отречением к нему явилось только два депутата — Гучков и Шульгин. Об этом также, скомкано, сообщала энциклопедия. Вероятно, последняя беседа со мной все же оказала на Родзянко некоторое воздействие, и он явился дополнением в предательском трио.
Родзянко вошел вторым, Шульгин третьим. Но первым, — первым вошел Гучков.
Дальнейшая диспозиция не изменилась, оставшись той же, что и на переговорах с Рузским. Мы сели за небольшим столиком. Вокруг царили тепло и уют: зеленый шелк по стенам и мягкий электрический свет, изливающийся на него с потолка.
Политическую программу изложили мне, не стесняясь и сухо, суровым чиновничьим речетативомречитативом — почти дословно повторив слова командующего фронтом об отречении.
Мне оставалось лишь слушать и бессловесно кивать.
Вся эта игра с переворотами являлась не моим делом, ведь я не являлся
И то, что ее конец вдруг явиться столь ничтожной, позорной, ублюдочной данью, потаканием прихоти мелкой кучки интриганов, не рассчитавших бешенства голодной толпы — было не правильно, не верно! Всё было,
И вдруг совершенно четко, как будто отщелкнув тумблером где-то в самой глубине чужого мозга, я понял ясно и чисто, словно увидев перед глазами картинку с потрясающим разрешением, в самых мельчайших деталяхей: — такого нельзя было допускать!
Станция Дно.
В то же мгновение.
— Я понял. Текст достаточно прост. Вы дадите мне время? Ххотя бы полчаса? — спросил я, выпрямившись из позы сгорбленного ничтожества и взглянув, наконец, на господ-депутатов в упор.
— Разумеется, Ваше Величество, — Гучков даже не улыбнулся.
— Прекратите паясничать, сударь, — прошипел Воейков. — Перед вами все-таки Император.
— А вы выметайтесь! — вскричал Гучков, чувствуя себя хозяином положения.
— Хватит, — попросил я.
Все замолчали. Воейков, бледный как тень. Самодовольный, но все же напряженный Гучков. Вспотевший под мундиром Рузской, а также Шульгин, монархист, немой, дрожащий как осиновый лист.
Я вышел.
Вагон-салон, как любой другой вагон любого поезда — пусть даже Личного Его Величества императорского бронесостава, имел два выхода: первый — в который вошли «Господа» и второй через который я только что вышел. Тамбур мог вывести меня в следующий вагон, предназначавшийся для сна и отдыха — там я мог находится наединеостаться наедине с самим собой. Двери вагонов, ведущие на перрон, были закрыты, вдоль линии дежурили солдаты Рузского. Не революционные солдаты и не толпа из рабочих разграбивших арсенал — обычные солдаты обычной армии, серьезные, спаянные дисциплиной, отнюдь не бунтовщики. Вероятно, я мог бы раскрыть сейчас дверь, кинуться вниз, закричать. Конечно, меня бы узнали, и тогда, вероятно, призови я на помощь, кто-то из монархически настроенных стрелков вступился бы за меня. Только смысл?
Рузскому подчинялся весь фронт. И черт его знает, как отреагируют рядовые, если я велю им стрелять в своего командира.
Мозг лихорадочно соображал. Так вот, о каком именно «критическом положении» меня предупреждал хронокорректор. Отпущенные мне семь дней я немыслимо заблуждался, с уверенностью, основанной на невежестве, я ожидал угрозы от всех: от социалистов, от рабочей партии, от бунтующих пролетариев, от гнева голодной толпы, от солдат гарнизона, не желающих воевать за «чуждые им интересы», от депутатов Думы наконец, от промышленников и даже от зажравшихся аристократов. А оказалось… банальней.
Николая сверг заговор генералов!
Энциклопедия повествовал мне ясно о последующих событиях — после отречения Императора, дума — эти крикливые болтуны, способные лишь плести интриги, — не сможет удержать власть. А легитимности или веры, у них, в отличие от меня, просто не хватит. Как только я поставлю подпись под отречением, все провалится в пропасть.
