— История за всех спросит, — уверенно сообщил Магнуст. — Люди спросят.
— Да бросьте вы чепуху нести! — махнул я рукой. — Какая история? Какие люди? Человечество слабоумно и нелюбопытно. А история — это ликующий лживый рапорт победителей. Потому что у побежденных — нет истории…
— Куда же делись побежденные?
— Растворились. Исчезли. В перегной ушли. Их река времени унесла. А уцелевшие участники этой пирровой победы придумали им историю — цепь нелогичных, кое-как связанных мифов. А уж сроки данности поглотили все несуразицы, издержки и ошибки.
— Хочу вам напомнить, — осклабился радостно Магнуст, — что на ваших коллег из гитлеровского рейха сроки давности не распространяются.
— И правильно! — воздел я указующий перст, и перед моими глазами мелькнуло испуганное, непонимающее, несчастное лицо обвиняемого Штайнера, мастера-газовщика из душегубки в Заксенхаузене. — Потому что их «подвиги» стали историей. Историей злодеяний. Оттого что они, дураки, дали себя победить. Они проиграли!
— А вы победили?
— Мы? Мы все, каждый в отдельности, проиграли. А Контора, в которой мы служили, выиграла. И счет истории снова стал ноль-ноль. Дескать, Контора всегда была прекрасна и благородна, а мы, отдельные пробравшиеся в неё прохвосты, пытались осквернить и маленько подпортить ее возвышенную миссию.
— Почему же из вас, отдельных пробравшихся прохвостов, Контора не сделала маленькую, отдельную от нее историйку злодеяний?
— Потому что мы, отдельные пробравшиеся прохвосты, в переводе на статистический язык совокупно и были весь личный состав карающего меча державы. И победившая Контора разрешила не вспоминать о нас, побежденных, поодиночке. И приказала всем гражданам: забудем прошлое, останемся друзьями…
— И все забыли, — кивнул Магнуст.
— Конечно, забыли. И я все забыл. Мне не нужна история. Меня никогда не жрали глисты тщеславия. Да, я проиграл. Но и ты мне не спрос, потому что ты не победитель. Проиграли все. И Лютостанский, и Элиэйзер Наннос, и я. Только Контора выиграла. Она и запишет в историю все, что ей нужно.
— Ошибаетесь, дорогой полковник. Помимо истории, которую пишет ваша Контора, есть еще одна история, которая живет свободной человеческой памятью. И для неё вы будете отвечать на все интересующие меня вопросы.
— Интересно, почему это ты решил, что я буду отвечать?
Магнуст долго змеино улыбался, потом душевно сказал:
— Потому что я склонен поверить, что вы не садист и мучили людей и убивали их не из внутренней потребности. А для того, чтобы выжить. Вы мне доказывали сейчас, что это и есть истинная причина вашего отождествления с приказами Конторы. Теперь, как человек умный и глубоко безнравственный, вы будете так же старательно выполнять мои приказы. Поскольку это единственная ваша надежда выжить…
Резко наклонился ко мне через стол и спросил:
— Вы это понимаете? Или…
Он замолчал, не договорил, что там будет «или». Мы ремесленники из одного цеха, нам подробности рассусоливать нет нужды. У меня ведь тоже есть свое «или», и стоит оно сейчас в мраморном вестибюле, в черном адмиральском мундире, и называется мое «или» — Ковшук. А как выглядит его «или», в каком обличье может оно явиться ко мне?
И вдруг жаром пальнул во мне испуг — а где же Истопник? Куда делся Истопник?
Почему неотступно кружился надо мной, как ворон, и вдруг пропал? Может, Истопник — это и есть Магнустово «или»? А может, Магнуст и Истопник — одно и то же, две ипостаси непроходящего кошмара? Магнуст ведь — вот он, рукой можно потрогать. Где же Истопник? Я быстро оглянулся назад, в составном зеркале подпрыгнул Магнуст, на миг слились в нем разъятые части тулова, и показалось, что он парит в медленном прыжке на меня, но не успел я отшатнуться, как он снова развалился на отдельно живущие в зеркале куски.
— Официант! Водки! — закричал я, и рында возник с бутылкой так быстро, будто был он не случайным прохожим на пустынной улице, где меня собираются убить, а нанятым Истопником подхватчиком.
Фужер с водкой был огромен и живителен, как кислородная подушка.
Остановившееся сердце встрепенулось, и дыхание открылось, жидкий мой наркоз пригасил ужас, вдохнул надежду; и хотел я сказать Магнусту, что не в Элиэйзере Нанносе дело, разве с него такой разговор начинать следует, как увидел вдруг, что шагает между столиками по пустоватому ресторанному залу Абакумов…
…Виктор Семенович, незабвенный министр наш.
…высокий, молодой, краснорожий, как всегда — немного выпивши, в гимнастерке распояской, погоны звездами сияют. Улыбается хитровато, пальцем грозит:
— Ну, докладывай, Хваткин, про подвиги свои, хвались успехами!
— Вас же расстреляли, Виктор Семеныч, давным-давно… И могилы вашей нет…
— Ну и что? А у тестя твоего, у еврея этого, фамилии не помню, — у него разве могила есть? В землю уходим, облаком-пеплом улетаем — а всё мы здесь…
— Этого не может быть! Время тогдашнее утекло…
— Обманулись мы, Пашка: время-то, оказывается, — кольцевая река. За окоем утекла, обернулась и к нам снова пришла… Ответ держи передо мной, Пашуня…
— За что, товарищ генерал-полковник?
