— Да, пытался, — он смущенно пригладил волосы. — Дважды. И оба раза безуспешно. Но по разным причинам. Видите ли, Номер Два — чрезвычайно мощный сенс, но он сильно устал после сеанса ГРУ, поэтому ничего не смог увидеть. Понимаете, сильных сенсов ГРУ использует на полную катушку — все дни расписаны, и выжимает досуха, мальчики потом пару дней вообще ни на что не годятся. Еще я пробовал поработать с Шестнадцатым, он слабее Второго, ни разведка, ни безопасники не берут его в дело, но иногда и у Шестнадцатого бывают проблески. Но, увы, не в этот раз. Мы промучились больше часа, все бесполезно… Только, прошу, не надо нигде распространяться об этом моем самоуправстве. Я не имею право по своему желанию и ради своих нужд использовать сенсов…
Просящий Верховский выглядел жалко до противности. Он взглянул на меня глазами побитой собаки, дернулся, было, в сторону аппаратной стойки, но с удивлением заметил кружку у себя в руках и смутился:
— Ах да, вы же кофе просили…
Он завозился возле кофеварки, изредка кидая в мою сторону сложные взгляды. Внимание со стороны Верховского было мне неприятно.
— Что это за аппаратура? — перевела я разговор на другую тему, чтобы немного отвлечь его от своей персоны.
— Когда идет сеанс, включается запись. Оригинал записи хранится в спецотделе, копия идет мне для анализа состояния сенса, другая копия — заказчику сеанса. Заказчиком обычно разведка, реже кто-то из администрации президента, безопасность, МВД, еще реже космос, бизнес, личные просьбы. Два ящика внизу на стойке обеспечивают секретность, в частности, защиту от прослушивания. Выше расположено реанимационное оборудование. Иногда приходится и его применять.
Верховский закончил сражаться с кофеваркой и протянул мне кружку:
— Пейте. У нас еще есть минут десять.
Он кому-то позвонил, перебросился парой фраз, сплошь состоящих из медицинских терминов и звучащих для меня полной тарабарщиной, и в конце разговора потребовал на сеанс «номер четыре», после чего принялся копаться в углу, включая приборы.
Через восемь минут в дверь постучали и на пороге комнаты появился здоровенный санитар с выправкой спецназа, а за ним понуро опустив голову плелся, видимо, тот самый Номер Четыре.
Я с нескрываемым любопытством уставилась на него.
Зеленая толстовка, синие спортивные брюки, на ногах мягкие тапочки, давно зажившие шрамы на голове, апатия и заторможенность во всем облике. Но главное, что меня удивило, — это лицо и глаза парня. Лицо напоминало безжизненную маску, а в потухших глазах не промелькнуло ни единой искорки интереса. Чувствовалось отсутствие чего-то очень важного, жизненно необходимого. Может, самой жизни?
Санитар усадил Номер Четыре на стул, ловко нацепил ему на голову шлем, приладил на грудь и левую руку электроды, затем уселся рядом, разложив на маленьком столике шприцы с ампулами.
— Им иногда плохо становится, нагрузка на сердце большая во время сеанса, — ответил санитар на мой невысказанный вопрос. — Кто с ним сегодня работает? Вы?
— Н-н-нет, — испугалась я. — Я даже не знаю, что надо делать…
— Лучше я, — решительно заявил Верховский.
Он уселся напротив сенса и положил на стол перед ним фотографию Андрея.
— Внимательно смотри на фотографию перед тобой, — медленно, с расстановкой проговорил доктор. — Ты видишь этого человека?
Сенс молчал.
— Смотри на фотографию, — четко выговаривая слова, повторил Верховский. — Ты видишь его?
— Вижу, — еле слышно ответил парень. Голос его был глух и безжизнен, так мог бы разговаривать автомат.
— Что он делает?
— Сидит. Вода на лице. Больно. Вот тут, — сенс медленно приложил ладонь к груди. — Давит. И здесь тоже больно. Сжимает, — рука сенса неторопливо как механизм легла на горло.
Верховский удивленно пробормотал, ни к кому не обращаясь: «Сердце? Быть такого не может…» и, прочистив горло, громко приказал:
— Смотри вперед. Что видишь?
— Кровать. Человек. Лежит. Накрыт белым. Голова белая, — через силу выдавил парень.
Голова белая? Что это значит?
— Посмотри направо. Что видишь?
— Стол. Человек сидит на стуле. Женщина. Спит. Рядом дверь.
— Посмотри налево. Что видишь?
— Стена. Белая. Провода. Экран. Линии. Разноцветные. Зеленая точка. Танцует.
И тут меня осенило — это же палата реанимации, где лежит Вероника! Но как бы проверить мое предположение? Ведь сенс не может подойти к кому-нибудь и прямо спросить: скажите, пожалуйста, это Центральная клиническая? Или может? Хоть бы вывеска какая попалась…
— Огонь, свечи, кровь… — тем временем продолжал бубнить Номер Четыре.
Я дернула за рукав Верховского, но тот нетерпеливо отмахнулся от меня — видимо, и сам понял, что парня занесло — ну какие свечи в палате реанимации, и продолжил допрос:
— Встань и выйди в дверь. Что видишь?
— Коридор. Длинный. Стол. Диван. Спит человек.
— Пусть выходит из отделения, потом спустится вниз и найдет вывеску, — прошептала я.
— Найди лестницу и спускайся — приказал Верховский. — Что видишь?
Парень молчал.
— Черт, лестницу найти не может, — еле слышно выругался Верховский. — Вы там были? Нет? Где там лестница?
