— Человек приобрел сверхзрение, теперь он воспринимает не только видимую часть электромагнитного спектра, но и ультра, инфра, гамма излучение. Чем больше мы воздействуем на узел, — доктор еще раз дернул за вытянутую ворсинку, — тем сильнее будет вновь приобретенное качество. Но посмотрите на макет, видите?
Верховский перевернул свой конус острием вниз. С другой стороны образовалась вмятина.
— Вот так и с остальными способностями. Если где-то прибудет, то где-то обязательно убудет. После удачной стимуляции одной зоны, противоположная зона мозга повреждается. Как правило, страдают долговременная память и самоидентификация личности. А ведь мы обычно воздействуем не на одну область. Почему нужно сразу на несколько? Сейчас объясню.
Он снова сформировал шар.
— Допустим, мы хотим развить целительские способности, — сказал он, ухватившись за один волосок. — Но что толку, если «лекарь», назовем его так, может воздействовать на поврежденный орган, но не умеет обнаружить повреждения? Следовательно, не будет знать, что ему нужно лечить. Поэтому, к целительству нужно добавить внутреннее видение.
К первой ворсинке добавилась вторая.
— Кроме того, целителю нужно обладать эмпатией — чувствовать состояние пациента. Вот и получается, что для получения хорошего целителя надо одновременно стимулировать минимум три зоны. И это самый простой случай. Что касается моего последнего пациента, то…
Верховский опять смял свой макет, придавая ему первоначальный вид. Затем с силой дернул за одну ворсинку.
— Вот эта точка, которая на острие, ранее никогда мной не использовалась. Я не могу сказать, что она дает, но она является ключевой в задании Советника. В окружающих зонах, которые «потянулись» вслед за ней, намешано много чего, в частности то самое целительство, о котором я говорил. Мы же для развития целительских способностей используем совсем другую зону, вмешательство в которую менее травматично. Что касается еще двух точек, обозначенных в задании, то и с этими узлами я серьезно не работал… Вернее, все попытки воздействовать на них заканчивались смертью пациента. Эти точки, как я предполагаю, также отвечают за целительские способности. Возможно, с какими-то нюансами, так как расположены в специфической зоне мозга.
Верховский говорил на удивление просто и понятно, не перегружая нас специальной терминологией.
— Спасибо за демонстрацию, но меня, собственно, больше интересовало, был ли ваш пациент в сознании и способен ли был передвигаться самостоятельно, без посторонней помощи, — сказала я. — И что, кстати, предполагает — раз уж у вас здесь так любят это слово — служба безопасности Санатория? Что показали видеокамеры? Они ведь были в лаборатории? Да и амбалы с автоматами на входе тоже должны были что-то видеть? Или они у вас сродни вывески «осторожно, злая собака!»?
— Когда я видел пациента в последний раз, он еще не пришел в сознание. Что же касается самостоятельного передвижения, то… — начал Верховский, но договорить ему не дали.
— Как ранее говорил господин ученый, его подопечные после операции полностью утрачивают свободу воли и инициативность, — неожиданно вступил в разговор парень в куртке. — Или на этот раз что-то изменилось?
— Э-э-э, — промямлил Верховский, уставившись на мои коленки, неожиданно попавшие в поле его зрения. — Нет… Не должно…
— А на видеокамерах у них ничего, — сказал Шеф, обращаясь ко мне. — Где-то затемнения, где-то помехи, а некоторые так и вообще уже давно не работали. И никому до этого не было дела.
— А может, Андрей где-то здесь, в Санатории? — спросила я, одергивая юбку пониже. — Вот представьте, очнулся после операции, ничего не понимает, встал, пошел куда-то, потерял сознание. Надо бы здесь все тщательно проверить.
— Санаторий — не твоя забота, оставь его Егору, тем более что Крылова здесь нет, — оборвал меня полковник.
— Но…
— Во-первых, Санаторий уже не раз прочесали частым гребнем, а во-вторых, за территорией нашли медицинский браслет.
— Браслет? — удивилась я.
— Все «лабораторные крыски» господина профессора, выходящие из-под его ножа или, говоря современным языком, лазера, носят медицинские браслеты, — разъяснил Егор. — С одной стороны, браслет показывает местоположение бедняги, а с другой, подает сигнал в случае проблем со здоровьем.
— Все, поехали, — скомандовал полковник.
— Подождите! Как поехали? — опешила я. — Мы же еще ничего не выяснили!
Но Ремезов отмахнулся от меня — нет времени сейчас, дома разберемся — именно так я расценила его жест, и поднялся с кресла, собираясь уходить.
Через два часа я сидела в кабинете полковника с чашкой крепкого кофе в руках и боролась со сном. Как же я умаялась за этот день! Эйфория угасла, адреналин схлынул, и остались только усталость и обида.
На город опустилась августовская ночь — глубокая, с едва уловимым дыханием осени. Через раскрытое окно доносилось позвякивание ночного трамвая и боевые крики уличных котов.
