Мою семью Ты не покинь,
Спаси товарищей в оковах,
Хвала Тебе за все. Аминь".
Онищенко остановился. Слезы навертывались на глаза. Кто-то рядом, уткнувшись лицом в подушку, рыдал. Он глянул вокруг. Лампу уже скрутили до предела. Слушающий у двери надзиратель подумал, что уже кончили читать. Но глаза людей, полные слез, блестели в полумраке, как жемчужины. Онищенко поднялся и подошел к двери, где было чуть светлее и можно было дочитать конец стихотворения.
Он кончил. И в камере снова
И тишь, и безмолвье царят.
Лишь где-то шаги часового
И тихо, и мерно стучат...
На нары свои он ложится,
Накинув сермяк на себя,
И вот засыпает. И снится:
Попал он в чужие края.
Он в городе чудном гуляет
И видит: толпа там стоит,
И кто-то пред нею читает,
И что-то пред ней говорит.
Подходит он ближе поспешно,
И слышит он слово о том,
Как люди природою грешной
Спасаются ныне Христом.
И он, удивленный, собрата
В глашатае том узнает.
И пламенем сердце объято,
И он вопрошает народ:
"Ужели Христово ученье
Возможно у вас возвещать
Свободно?" - сосед в удивленья
И долго не может понять.
И молвит: "Свободно для Слова,
Свобода у нас, о пришлец!
И нету владыки земного
Над верою наших сердец".
Проснулся он. Та же темница,
Гнетущая смрадом своим,
Все те ж арестантские лица,
Все та же решетка пред ним...
Онищенко закончил читать и стоял у двери, как глашатай свободного слова, свободной истины. И он сказал для всех: "Познайте истину, и истина сделает вас свободными".
Дверь камеры тихо открылась, и рука надсмотрщика протянула Онищенко пайку хлеба:
- Это тебе. Это моя, некраденная...
- Спаси вас Бог, - тихо сказал Иван.
Так же бесшумно дверь закрылась. В камере было тихо, слышались вздохи. Чей-то голос внятно говорил: "Боже, Боже мой!" Это были видимые и невидимые миру покаяния, пробуждения, обновления человека. Кто определит их число?..
Было ясно: Онищенко завоевал сердца заключенных всей камеры. Он никому не навязывал себя, не навязывал своих идей, не унижал других. Он радовался каждому, кто любил Бога.
В тюрьме - мучительное безделье. Только одна мысль, что сидишь в тюрьме, угнетала каждого арестанта. И люди, естественно, стремились к труду. И в этом отношении добрый пример подавал евангелист Онищенко. Он попросил у надзирателя принести сапожный молоток, клещи, сапожную ножку, гвозди, шило, нитки и сказал, что будет чинить арестантскую обувь.
- Надо писать заявление на имя начальника тюрьмы, - почтительно заметил надзиратель.
Однако вскоре, к общему удивлению, просимое дано было в камеру. Расположившись на табуретке посреди камеры, Иван чинил обувь арестантам, а вокруг него сидели люди и тоже работали: кто чинил иглою, кто вязал носки, кто помогал Ивану. И все слушали его. Это было преображение камеры, преображение людей. Слух об Онищенко расползался по всем камерам.
Онищенко имел звонкий голос, мягкую интонацию. Его начитанность благодаря книгам тети Кати делала его интересным собеседником, понятным всем людям. Он соединял в себе качества проповедника, учителя и брата каждому.
Прошел месяц, как он находился в камере, а его еще никуда не вызывали. Но он не противился этому. Каждый день имел смысл, имел жизнь. Люди любили его, слушали, и он понимал, что это все в воле Бога.
После обеда все ложились отдыхать. Некоторые подсаживались к Ивану и слушали, и спрашивали его.
- Скажи, Ваня, - обратился к нему юноша, - вот ты часто говоришь о цели жизни. Я всегда считал, да и сейчас считаю, что она дана для наслаждений. Как говорят: бери от жизни все, что можешь. Ведь один раз живешь. Зачем постное лицо, зачем аскетизм, самоуничижение? Я уже полгода в тюрьме наблюдаю за людьми, да и на воле встречался с людьми верующими, и они всегда казались мне, да и сейчас кажутся, именно нищими духом, бедными, жалкими. Ты - не жалкий, ты какой-то особенный. Скажи мне, ответь на мой вопрос.
- Постные лица, жалкий вид и нищету духа имеют те люди, которые, говоря, что они верят в Бога, на самом деле не доверили Ему полностью свою жизнь. Люди же, верящие так, что полностью Ему отдаются, не имеют постных лиц, не имеют жалкого, как ты говоришь, вида. Ты говоришь, наслаждение надо брать от жизни и вообще брать все, что можно. А я бы добавил: что нужно. А нужное - оно простое, оно не стоит денег, не дорого по наружности своей. Можно сказать такую правду: у Бога все дорогое - не нужно, все ненужное - дорого. Что такое радость в жизни? То, что скоро проходит, оно, как дым. Это ненастоящая радость. Радость только в постоянном, в вечном. А это - духовная область.
