— Мы боялись, — говорит, наконец, мама. — Передали опеку над тобой окончательно, обговорили все детали, и решили, что этого достаточно. Нам было страшно того, что ты можешь сделать, если что-то пойдет не так. Ты с детства была…
— Уродом, — заканчивает она, стоит маме запнуться, подыскивая слова. На лицах родителей выражение появляется одно и то же — непонимание и растерянность, и что-то еще, как будто им пощечину дали. — И без меня было спокойнее.
— Не говори так, — у папы тон просящий, умоляющий почти. Она бы, может, и послушала, но внутри что-то вскипает уже, как тогда, чуть меньше года назад, в том клубе, торнадо внутри заворачивается, сносит все преграды на своем пути, все уничтожает — и вырывается наружу.
— А как мне говорить? — она почти хрипит, пытаясь сдержать поток силы, но все вокруг уже подрагивает, готовое в воздух подняться. — Почти шесть лет я думала, что не нужна своим родителям. Думала, что от меня отказались, потому что я недостаточно хороша, потому что меня не любят, потому что я не заслужила. И все потому что вы боялись, что я что-то сделаю не так? Почему когда обычные дети что-то делают не так, это нормально?
Одна из чашек, на столе стоящих, с громким треском разлетается на осколки, за ней другая, а затем ее за плечи просто хватают и разворачивают. Ваня, каким-то краем сознания понимает Саша — от слез она ничего не видит. Что-то еще трещит и лопается, но его губы прижимаются к ее макушке, и он ее обнимает так крепко, что она вся к нему прижата, почти и не пошевелиться.
— Дыши ровно, Сань, — шепчет он ей на ухо, в голосе его тепло и беспокойство. — Дыши. Все хорошо. Я с тобой.
Она считать старается: на счет четыре вдох, потом на счет четыре выдох, и снова. Получается плохо, но вроде что-то все-таки сдвигается с мертвой точки, и это самое главное. Постепенно, понемногу, она успокаивается и отстраняется от Вани. Руки ее дрожат — она вся дрожит — но все уже не так плохо.
До момента, когда она видит лица своих родителей.
— Нам, наверное, лучше будет уйти, — говорит Ваня негромко, гладит ее по голове, как ребенка. — Все будет хорошо, я обещаю. Пойдем отсюда.
— И по какому праву вы, молодой человек, решаете за мою дочь? — вопрошает папа, быстро стряхнувший с себя панику и страх. По крайней мере, так кажется по голосу, в котором слышно только возмущение.
— По праву ее лучшего друга на протяжении почти шести лет, — парирует Ваня спокойно, без бравады или агрессии. — По праву человека, который рядом с ней рос и видел, как она училась владеть собой и контролировать магию, и который знает, что такого, как сейчас, за эти шесть лет не было ни разу. Саша контроль не теряла, ее можно было кому угодно в пример приводить. Я не знаю, каким сильным должен быть стресс, чтобы такое случилось, но виновата в том, что сейчас произошло, не она. И я не хочу, чтобы ей пришлось переживать это опять, поэтому мы уходим. Потому что за несколько минут вы ее довели до того, до чего несколько лет никто не мог, даже очень стараясь.
Мама руки протягивает к ней, когда она на ноги поднимается, шагает к ним неуверенно, будто боится, что следующим порывом Саша ее с ног сметет. Все равно шагает.
— Останься, пожалуйста, — просит она. Всхлипывает — в это почти не верится, но вот она, реальность. — Он прав, мы перед тобой очень виноваты, но все равно, Сашунь, останься.
— Хотя бы на ночь, — присоединяется папа. — Пожалуйста.
Ванину ладонь она находит, не глядя, сжимает, их пальцы переплетя. Ей от этого легче. Ей от этого лучше. Потом ей придется успокоиться, чтобы все внутренние ограничители вернуть на место, но сейчас хватает и этого.
— Ваня тогда тоже останется, — заявляет она. — На ночь. Мы утром поедем обратно. Я Верховной обещала.
Она его руку не отпускает даже когда родители ее обнимают. Им надо будет о многом поговорить, но без него она не готова к этому.
Они ночуют в той комнате, что ей когда-то принадлежала — она на своей детской кровати, которая ей сейчас почти впритык, он на раскладушке, для него специально снятой с антресолей. Папа хмурится, явно не зная, как реагировать на всю эту ситуацию, мама, заметно сразу, улыбку сдерживает, еще с того момента, когда она отказывается ванину ладонь отпускать. Мама улыбается едва заметно и утром, когда она, зевая, в кухню входит, глаза трет — на кухне пахнет кофе, пусть и не таким, какой Ваня любит, и она думает, что, может быть, стоит и ей выпить чашечку…
— В последний раз, когда я тебя видела, ты бы и не подумала о том, чтобы за ручку с мальчиком держаться, — вздыхает мама, но как-то неубедительно. — Надо было мне чаще появляться в твоей жизни, тогда не так странно было бы. Кофе будешь?
— Буду, — соглашается Саша, поколебавшись еще пару секунд. — И Ваня это другое. Он меня видит только как сестру.
— А ты его?
Мамин вопрос застает врасплох, и кофе чуть не проливается на пальцы. Неужели все так заметно? Или вопрос не риторический, и маме и правда интересно? Но нет, при «правда интересно» не улыбаются так понимающе.
— Мам, — вздыхает она, — какая разница, как я его вижу? Это все равно ничего не изменит.
