Но пасечник в тельняшке проковылял следом. Проковылял как-то неумело, широко расставляя ноги.
— Скидывайте фуфайки! Эк вы в такую жарынь! Бросай якорь! Располагайся, — приказал он.
Никита решительно стащил телогрейку, бросил на траву и не сел, а упал на нее. Петька тоже не заставил себя уговаривать.
— Голодные небось?
— Не… — сказал Петька. — У нас есть… — И развязал мешок.
Пасечник заглянул в него.
— Ха! Такого добра у меня, корешки, хоть отбавляй! Раз пригласил на хлеб на соль — свое спрячьте!— Он исчез в шалаше.
Через секунду около друзей появилась большущая миска творогу со сметаной, целый каравай хлеба и запотевший чайник со студеной водой.
— Медку, кореши, нема! За медок надо председателю руки-ноги обломать. А через год—медок будет! Приходите тогда. Ложки есть?
— Есть, — быстро подтвердил Петька.
— Это дело! Были б ложки — борщ найдется! —И, неловко усаживаясь, опять спросил: — Откуда ж вы? А?
Петька признался:
— С Белой Глины… На лодке мы.
— Фью-ить! — присвистнул пасечник. — Это вы правильные ребята! — г И строго уточнил: — Не сбежали, нет?
— Нет! — заверил Петька.—Мы для школы. Собираем, записываем разное…
— Ну, это надо! — согласился пасечник. — Ешьте! Скрипнул протезами и, перехватывая любопытный взгляд Петьки, объяснил:
— Это меня, братцы, у самой уже Германии… Растреклят ее. Теперь вот еще не приноровлюсь никак…
Беседа «мало-помалу завязалась, и пасечник Саша припомнил, как воевал: сначала на кораблях, потом в пехоте.
Одна тельняшка от моря и осталась.
— Любите наши места? — неожиданно сердито спросил он.
Друзья подтвердили: да, очень…
— Ну, то-то… — опять смягчился пасечник. — Я вот всякое повидал… И смерть, и все… Оно уж насмотришься до злобы, что и умереть не страшно… А это вот страшно: чтобы умереть, а не увидеть напоследок, где родился, где вырос…
Пасечник помолчал немного.
— Оно вроде завоевал право жить где проще: хоть направо, хоть налево плыви — за любым ветром… А я шел раз в штыковую, поклялся: буду жив — на четвереньках приползу в эти края… То-то, путешественники! Здесь, братцы, красота, как нигде! Верно говорю?
— Верно, — подтвердил Петька.
Скоро ложки их застучали по дну миски. Друзьям не хотелось выглядеть обжорами, но Саша приказал:
— Чтобы до тютельки. — И облизал свою ложку.— Путешествие — дело серьезное… Только как же это вы без оружия?
Петька чуточку поколебался и вытащил из мешка штык.
Лицо пасечника Саши стало на мгновение грустным,. когда он коснулся пальцами граненой стали штыка. Коснулся осторожно, как будто чего-то хрупкого. Потом усмехнулся опять, одобрительно крякнул, возвращая Петьке его оружие.
— Штык — это дело. Ребята вы, я вижу, отчаянные. Ну и что попалось вам интересного в наших краях?
Настроение блаженного покоя, которому друзья невольно поддались от сытного ужина и яркого солнца над стихшим в безветрии лесом, тут же улетучилось.
— Есть тут… — заспешил было Петька. Но начальник штаба решил взять переговоры на себя.
— Видели мы здесь камень… — сказал начальник штаба Никита. — Там… — показал в тайгу. — Написано: «Здесь покоится…». А-яма рядом. Разрыл кто, что ли?
Пасечник Саша усмехнулся.
— Тут, братцы, история путаная… — Расправив широкую грудь под тельняшкой, лег на спину. Разъяснил: — После приёма пищи полагается мертвый час… Располагайтесь. История эта темная… Но раз уж ваше дело собирать всякую всячину — пишите. Может, и распутаете что…
Друзья остались сидеть, как сидели. Никита на всякий случай достал тетрадь.
Глядя в синее небо над соснами, Саша продолжал:
— Было это, если что было, еще до нас с вами.» Тут, чтобы понятней, наша деревня, слышали небось, называется Кедрачи, рядом хутор — Савеловка, там дальше в лес — вам это назад — Засули, в аккурат у Чертова болота, где раньше Мусейка начиналась, а по Туре назад — Гуменки. Так вот в Засулях барином был француз какой-то, тут у нас, в Кедрачах и на хуторе, — полковник бывший с дочкой,
Хоронить самоубийцу по-старому нельзя на общем кладбище. Тем же днем вырыли полковник с сыном могилу в тайге, камень этот кузнец полковнику вытесал… Не по обязанности уже, а из жалости опять…
Словом, через день, как здесь крестьяне власть взяли, уже ни полковника тут, ни сына. Дочь они, считалось, ночью захоронили.