От этой нескончаемой муки меня спас лишь тревожный возглас Магнуса. И шелест, с которым его меч покинул ножны:
— Что это там за звуки?
Эхо от его слов еще звенело в ночном воздухе, а мы с Майрой и Вэйлькой уже неслись вперед, как болты, выпущенные из арбалета. Тем не менее, в конюшню ворвались, прикрывая друг друга. А «когда убедились», что внутри, кроме Сангора, четверых перепуганных конюхов и шести трупов никого нет, убрали мечи в ножны и подошли к моему вассалу.
— Что тут произошло?
Парень с трудом оторвал взгляд от тела товарища, рядом с которым присела на корточки Вэйлька, убрал окровавленный меч в ножны и неимоверным усилием воли заставил себя собраться:
— Вон те пять ублюдков за двадцать пять золотых и бутылку хорошего вина показали хейзеррцам стойла с нашими лошадьми. И позволили их «осмотреть». Вот с этим… — тут Сангор кивнул на тощего паренька, стоящего ближе всех, — … не поделились. Ни вином, ни деньгами. Вот он мне все и рассказал. Но слишком поздно, когда Кэйлор уже умирал…
— Я рассказал сразу, как только вернулся из кузницы! — заверещал этот заморыш, увидев, как в его сторону качнулась Майра. — Клянусь Пресветлой! И-и-и… я обещал вашему вассалу, что расскажу все, как было, своему сюзерену!!!
— От чего умер Кэйлор? — придержав жену за плечо, спросил я и посмотрел на искаженное предсмертной мукой лицо покойника.
— Честно говоря, я толком и не понял! — признался Сангор. — Вроде бы, седлал кобылку арессы Вэйлиотты. Та толкнула его крупом. Он выругался, а потом вдруг выронил из рук седло и схватился за правую ладонь…
— Лурдский Шип! — выдохнул Магнус, помянул Бездну и сорвался с места. А через полтора десятка ударов сердца притащил к масляной лампе седло, держа его на весу за подпругу.
Бросив на землю, придавил сапогом юбку[1], взялся левой рукой за фендер и с силой потянул его вверх и вперед. Не обнаружив искомого, повторил то же самое со вторым фендером, в сердцах сплюнул себе под ноги и подозвал меня:
— Видишь штырек? Он торчит в ушке иглы, смазанной ядом, и служит ей опорой. Игла вставляется снизу вверх таким образом, чтобы ее краешек чуть-чуть не доходил до поверхности сидения — тогда она вонзается в плоть только после того, как всадник опускается в седло и продавливает его своим весом. Это шартский способ устранения неугодных. Давненько о нем не слышал…
— Снять иглы можно? — сглотнув подступивший к горлу комок, поинтересовался я.
Магнус замялся:
— Снять, конечно, можно, только толку? Говорят, что некоторые умельцы смазывают какой-то гадостью и поводья, в результате человек, который берется за них руками, сам втирает яд себе в кожу и через какое-то время умирает в мучениях.
Я на пару мгновений прикрыл глаза, чтобы унять рвущееся наружу бешенство, а затем посмотрел на конюхов таким взглядом, что они попятились:
— Через половину кольца я хочу увидеть своих лошадей оседланными. Сбрую возьмете хозяйскую. Приступайте! Сангор?
— Да, арр?
— Ты останешься здесь. Найдешь главу рода ар Шелл, перескажешь ему все, что тут произошло, покажешь седла с Лурдскими Шипами, а затем передашь мои слова: «Я, Нейл ар Эвис, возлагаю на вас вину за покушение на жизни моих супруг и за смерть своего вассала!» Потом потребуешь повозку и лошадей для перевозки Кэйлора в наш особняк и привезешь тело к нам…
…По ночным улицам ехали то рысью, то шагом — берегли ноги лошадей. Поэтому к Служивой слободе подъехали через три с лишним кольца после выезда из особняка Шеллов. Связь к этом моменту все еще не восстановилась, и я пребывал в состоянии, которое было сложно выразить словами. Правда, на вопросы Магнуса все-таки отвечал, ибо продолжал изображать лишь легкое беспокойство.
Майра с Вэйлькой чувствовали себя приблизительно так же. Только старшая жена изо всех сил старалась сдерживать нарастающее отчаяние и просто ждать, а Дарующая еще и разрывалась на части, пытаясь дотянуться своим Даром до дома чуть ли не через каждые десять ударов сердца. Само собой, пыталась не одна — я поддерживал ее своей волей и тоже тянулся вперед изо всех сил. Видимо, поэтому прикосновение к Дару Найты так сильно ударило нас по обнаженным душам, что ненадолго лишило способности соображать. Еще мгновением позже мы услышали всех и… захлебнулись
Но страх потерять еще и выживших заставлял держать лицо, поэтому мы изо всех сил давили это знание в себе. Все время, пока ехали по слободе. Мало того, увидев свет в окне своей спальни и в большой гостиной, я даже смог заставить себя «облегченно перевести дух»:
— Кажется, все спокойно…
— Угу… — «радостно» поддакнула мне Вэйлька, хотя в душе плавилась от боли и немого крика.
