Подножие старого ореха, одна из ветвей которого нависала над нашим двором и поэтому в детстве исправно снабжала меня бесплатным лакомством, оказалось укрыто ковром из подгнивших плодов. Но для человека, родившегося в семье Тени[8] и научившегося
А и во дворе, и в доме было тихо. Слишком тихо даже для полуночи. Да и лампа горела всего одна. Причем не в кухне и не в предбаннике, где ее могла оставить Майра, а в большой гостиной. Вероятнее всего, на столе, сдвинутом к двери для обслуги. Определенная логика в таком ее расположении была, ведь теперь свет, падающий из окон, освещал калитку и кусок забора далеко в стороне от ворот. При этом караулка, будка Рыка и обе тяжелые створки оказались в густой тени.
А еще твари, проникшие в мой дом, засыпали свежим песком площадку перед калиткой. На мой взгляд, зря: да, так они, вероятнее всего, скрыли следы крови. Но, тем самым, сдуру сообщили о том, что продолжают находиться внутри — отсутствие натоптанной тропинки там, где я каждое утро пробегал по пять десятков раз, трудно было расценить иначе.
«Что ж, главное, чтобы вы не сбежали…» — мстительно подумал я, оглядывая заднюю стену родового особняка. Затем спустился на крышу бани, бесшумно пробежал по ее коньку и взметнулся к никогда не закрывающемуся окну своей детской спальни…
…В доме пахло не травами и чистотой, а подгнившей кожей, маслом для смазки кольчуг, мужским потом и кровью. На втором этаже, то ли в покоях родителей, то ли в кабинете отца, негромко поскрипывал пол, а со стороны большой гостиной изредка слышался тихий шепот. Зато на третьем посторонних не было. Поэтому я взял с подставки некогда любимую дайру[9], ослабил нижний колок и осторожно снял с нее самую тонкую струну. Затем нащупал на подставке для оружия деревянный тренировочный нож и засапожником вырезал из него рукояти для проволочной удавки…
Бесшумно передвигаться по дому я научился лет в пять. Ибо уже тогда до безумия хотел стать таким же великим бойцом, как отец. И, подогреваемый его рассказами о тренировках в школе Теней, старательно учился быть неслышимым и незримым. Папа объяснял, как правильно ходить по лестницам и деревянным полам, как прятаться за гобеленами, украшающими стены в некоторых спальнях, в каждой гостиной и в большом зале, придумывал игры, во время которых я мог проявить нарабатываемые навыки — говоря иными словами, всячески поддерживал любые мои начинания. А еще учил думать и запоминать. Важное, не очень важное и то, что на первый взгляд никогда не пригодится. В результате годам к восьми я точно знал, что дверь в мою спальню не скрипнет, если ее чуточку приподнять стопой. Что пробираться в дом через окно отцовского кабинета и окна покоев родителей бессмысленно, ибо они намеренно сделаны «поющими» и «заедают». Что наступать на гвозди лестницы, ведущей с первого этажа на второй, не стоит: ступени подадутся вниз на добрую пядь, и в стопу воткнутся остро заточенные штыри, обычно прячущиеся под «шляпками» из подкрашенного воска. Поэтому с третьего на второй этаж я спустился абсолютно бесшумно. И ни разу не задумался, куда ставить ногу. Да и по коридору пролетел приблизительно так же. К большой гостиной, чтобы через щель между дверью и косяком посмотреть, кто и чем там занимается. Ну, и подтвердить или опровергнуть свои догадки.
Подтвердил. Ибо там действительно терпеливо ждали. Вероятнее всего, именно меня — один из двух ожидающих стоял у окна и, не шевелясь, смотрел во двор в щелочку между тяжелой шторой и стеной. Стоял
Ломать себе голову над этим вопросом я не стал, резонно рассудив, что смогу выяснить причину чуть позже у того, кого оставлю живым и вдумчиво допрошу. Поэтому, спокойно повернувшись спиной к большой гостиной, заскользил по «тихим» половицам в сторону папиного кабинета.
В шаге от двери остановился, так как услышал скрежет, знакомый с детства. И кровожадно усмехнулся — тот, кто искал сокровища в полой ножке кресла, терял время впустую: даже в лучшие времена папа хранил в ней всего по одному медному копью[11]. Дабы в случае успешного «проникновения с ограблением» я смог гордо купить себе леденец на «честно украденные» деньги.
