— Ты, балдыз, в поте лица ищешь недостатки в моей работе и зря… А ты знаешь, я уже думаю, чтобы вас далее не мучить, написать заявление об уходе с поста ректора по собственному желанию, — неожиданно заявил Ебеке. — Вот и сестра твоя каждый день пристает ко мне: написал ли я заявление…
На это я ему ответил так:
— Как вам поступить — решайте сами. Вы старше меня, ума, знаний у вас больше, чем у меня.
Разговор за дастарханом на этом закончился…
— Говорят, Ебеке в том году на вас очень обиделся. Как писателю, исследующему его жизненный путь, многие обстоятельства его жизни мне известны, и все, что его касается, я не пропускаю мимо ушей, поймите мой вопрос правильно… — заметил я.
— То, что вы слышали, Медеке, правда, — сказал Садуакас Темирбеков простодушно. — Он обиделся за то, что я по-дружески не раскрыл ему главную цель проверки. Надо было мне сказать об этом, когда я был у него дома… Вы, наверное, знаете, в партийных делах не должно быть никаких родственных отношений. То, что тебе поручил вышестоящий начальник, не положено разглашать никому. Видимо, я не смог переступить эту этику. Но Ебеке, добрейший, большой души человек, через два года, на одном из совещаний в Академии наук, случайно встретив меня, сказал: «Твоей вины в том деле нет, потому я прощаю твой грех!..» — и тут же заключил меня в свои объятия. С меня как будто сняли тяжелый груз после его признания…
— Саке, еще один момент, — осмелев от того, что разговор идет в открытую, задал я собеседнику следующий вопрос: — Когда вы отправились в Караганду, вы знали, что задание поступило от Димеке?..
— Нет, в партийной работе было так называемое правило субординации. Имашев никогда не скажет никому, что это задание «Большого человека». И мы не спрашивали, как он, Димеке, к этому отнесется… Я понял ваши мысли, Медеке. Как некоторые сплетничали тогда, проблемы Букетова вы хотите связать с именем Кунаева. По-моему, пора отбросить эти домыслы и всякие догадки. Сколько лет прошло. И в Коране говорится, что нельзя плохо говорить о покойном, если даже были ошибки у покойного, то надо их простить… Зачем вам это все снова ворошить?
— Но тогда как я объясню сегодняшнему обществу, что Ебеке мы сами сократили жизнь. Первый секретарь очень хорошо знал Букетова, его труды, его достоинства и славу. Зная все это, он не защитил его от несправедливых нападок?
— Между прочим, на ситуацию, в которую он попал, я смотрю и философски: ему предначертана была Всевышним такая судьба…»
