Она добралась до небольшого мыса, который возвышался над океаном. Она стояла на этом самом месте в конце прошлого лета, под маленькой куртиной папоротника, наблюдая сражение лягушки и хищника. Теперь даже споры папоротника оказались заключёнными в слой голой земли, и здесь не было ничего съедобного. Море раскинулось перед ней равниной ненарушенной белизны, до самого горизонта. Она испугалась этой безжизненной геометрии: горизонт, острый, как лезвие, плоская белизна внизу, пустой голубой купол вверху.
Только на берегу однообразие было нарушено. Здесь неустанное волнение моря взломало лёд, и жизнь кипела в этом месте даже сейчас. Роющая видела крошечных ракообразных, движущихся в толще воды вблизи поверхности и отъедающихся планктоном. И медузы, мелкие и крупные, пульсирующими толчками двигались сквозь всю эту толчею — почти прозрачные, кружевные, нежные существа, которые качались на волнах.
Даже здесь, на краю Земли, бесконечное море было богато жизнью, как всегда. Но для Роющей здесь не было ничего.
По мере того, как продолжалось великое глобальное падение температуры, гигантские ледяные тиски с каждым годом сжимались всё сильнее. Уникальному собранию животных и растений, оказавшихся в ловушке на этом огромном изолированном плоту, бежать было просто некуда. И в итоге эволюция просто ничего не смогла предложить для защиты от окончательной победы льда.
Это был ужасный случай вымирания, скрытый от остальной планеты и растянувшийся на целые миллионы лет. Целая биота замёрзла насмерть. Когда погибли все животные и растения, чудовищный пласт льда, раскинувшийся в сердце континента, начнёт распространяться всё дальше, посылая ледники стачивать скалы, пока безжизненная абстракция льда не встретится с морем. И хотя окаменелости, залегающие глубже, и угольные пласты более древних времён сохранятся, не останется ни единого следа, свидетельствующего о том, что мир тундры, в котором жила Роющая, и уникальные живые существа, населявшие его, когда-либо существовали.
Удручённая, она развернулась и побрела по мёрзлой земле, разыскивая пищу.
Когда в небе забрезжил рассвет, Капо пробудился. Лёжа в своём гнезде на верхушке дерева, он зевнул; его губы сильно растянулись, открывая толстые дёсны, и он потянул длинные мохнатые конечности. Затем он положил ладонь на свои яички и с удовольствием их почесал.
Капо выглядел несколько похожим на шимпанзе, но в мире пока ещё не было ни одного шимпанзе. Однако он был человекообразной обезьяной. За долгие годы, прошедшие после смерти Странницы, появились процветающие семейства приматов, а линия Капо откололась от низших узконосых обезьян примерно двадцать миллионов лет назад. Но всё же — хотя до появления настоящих людей оставалось ещё почти пять миллионов лет — золотой век человекообразных обезьян уже успел начаться и закончиться.
Капо искоса взглянул на небо. Небо было серовато-голубым и на нём не было ни облачка. Это будет ещё один долгий, жаркий, солнечный день.
И хороший день. Он задумчиво потёр свой половой член. Его утренняя эрекция была сильной, впрочем, как всегда. Некоторые из самых беспокойных самцов, занимавших подчинённое положение, несколько дней назад отправились бродить по лесной чаще. Пройдут недели, прежде чем они вернутся обратно — недели относительного покоя и порядка. Это облегчает задачи Капо.
В неподвижности утра звуки разносятся далеко. Лёжа здесь, с хаосом мыслей в голове, Капо мог расслышать далёкий рёв, напоминающий бесконечное ворчание какого-то громадного раненого животного. Ориентировочно, звук доносился с запада. Он слушал несколько мгновений, и от угрюмого величия бесконечного, необъяснимого грохота его шерсть встала дыбом; это был звук устрашающей силы. Но там никогда ничего не оказывалось — ничего из того, на что можно посмотреть. Он доносился оттуда всегда, он был фоном для всей его жизни, неизменным и непостижимым — и достаточно отдалённым, чтобы не иметь никакого значения для него.
Он ощущал непрестанную тревогу, но не из-за шума. В такие моменты раздумий его охватывало неопределённое беспокойство.
Капо было больше сорока лет. Его тело носило шрамы от множества драк и местами на нём виднелись проплешины из-за бесконечного обыскивания. Он был достаточно старым и достаточно умным, чтобы запомнить много сезонов — не как связный рассказ, а как проблески, осколки, словно самые яркие сцены были вырезаны из фильма и хорошенько перепутаны. И на глубинном уровне он знал, что мир был уже не таким, каким он был в прошлом. Всё менялось, и не обязательно к лучшему.
Но с этим уже ничего нельзя было поделать.