— Ничего не поделать, пусть догоняют как могут, — ответил Квинт, — Ты много не знаешь. Сергии уже знают, что ты сделал, и обьединились с Ветуриями, Кассиями и Брутиями. Их объединенный флот идет на соединение и попытается тебя захватить или уничтожить. Поэтому быстро на Корнелию Пять и не высовываться, пока я улаживаю все в Собрании Двадцати Шести.
— Штурвал, скорость 12 Цэ, передать остальным кораблям: кто может, идти с нами, остальным продолжать вместе, тот же курс на 8 Цэ, — отдал приказ Секст, включив на минуту связь с мостиком, а затем буркнув под нос, — Подумаешь, фу-ты, ну-ты! Ну, систему с неписями сжег. Велика беда!
— Велика, сын, — ответил внимательно следящий за ним с экрана Квинт, — Ты не понимаешь. Пока у нас время, я должен тебе все рассказать.
— Я слушаю, отец, — вежливо ответил Секст. Отец редко с ним говорил, и приучил в этих редких случаях его слушать.
— Ты знаешь, с чего начался наш мир? — спросил Квинт.
— В каждой реальности Администрация Игры придумывает свои легенды на эту тему, — ответил Секст, — А что?
— Я тебя не спрашиваю про легенды, я тебя спрашиваю как это было на самом деле, — пояснил Квинт, и после паузы продолжил, — Когда-то давным давно у нас была только одна реальность, и только один мир. Это был очень жесткий мир. В нем не было Игры, в нем была просто жизнь. И борьба за то, чтобы продолжать жить. И смерть. В нем не было возрождения. Если человек умирал, то он умирал, и больше его нигде не было. Ты можешь себе это представить?
— Наверное, — ответил Секст, — То есть, это как пермадез, что ли? Очухиваешься в точке респауна, и снова нуб?
— Нет, сын, не очухиваешься. Помнишь когда я тебя наказал на неделю отправив в Инферно?
Секст кивнул. Он помнил. Неделя в сером тумане и ничего более. Только серый туман, и изредка тоскливые голоса откуда-то издалека.
— Это самое близкое, что я могу тебе привести для сравнения. Извини, я не могу тебе обьяснить это словами. Их просто не было после этого. Люди уходили во что-то вроде Инферно, только без света, в полную тьму, и никогда оттуда не могли вернуться. Такая вот была реальность, и больше никакой у нас не было.
— Трудно поверить, а куда же Администрация смотрела?
— Не было Администрации. Не было даже игры. Просто реальность, в которой люди рождались, вырастали, рожали детей, а потом уходили, чтобы дети могли повторить их путь, конкурируя с другими за пищу и возможность жить.
— Ну, это и сейчас так. Разве нет, отец?
— Нет, не так. Ты даже не догадываешься насколько не так. В реальности не было респауна. Не только для людей, вообще ни для чего. Если в лесу водилось двадцать кроликов и ты всех двадцать поймал и сьел, то в лесу больше не было кроликов, и ловить было больше нечего. Если ты нашел в шахте алмаз, то больше никто не мог найти его там опять, его там просто больше не было. Он был у тебя, и единственным способом его получить было как-то отобрать его у тебя.
— Жесть! — высказался Секст.
— Двадцать шесть семей оказались самыми успешными в выживании и сконцентрировали в своих руках все богатства мира. Мы — одна из тех семей, сын. Это заняло много времени, прежде чем мы смогли подчинить весь мир, который у нас был. Каждое завоевание давало нам новые рынки сбыта, новые возможности расширения. И когда весь мир оказался у нас в руках, мы зашли в тупик. Понимаешь, мы всегда продвигали денежно-рыночную экономику. Это то, к чему ты привык. Во всех наших реальностях именно такая экономика. Бывают и другие. Ты их не знаешь, но они были. Мы их всех уничтожили, расширяя свои владения. Денежно-рыночная экономика обязана расширяться, иначе становится плохо, очень плохо. Помнишь, когда ты правил небольшой страной, чеканившей свои собственные деньги?
— Помню, отец, — ответил Секст, — Еще бы не помнить. Казначей обложил всех налогами, обобрал до нитки, а потом сбежал с деньгами. Недаром говорят, что хорошего казначея трудно найти. Мы его потом долго искали.
— Вот именно, — кивнул Квинт, — В любой денежно-рыночной экономике примерно это и происходит, причем безо всяких налогов. Представь себе, что у тебя есть два медяка. Ты идешь к пекарю и покупаешь на них хлеба. Сам пекарь потратил один медяк на муку и дрова, а еще один медяк взял за работу. Теперь у тебя денег нет, а хлеб ты сьел. Если каждый в игре сделает то же самое, то ни у кого, кроме пекаря, денег не будет, так что он больше свой хлеб не сможет продать. Конечно, другие могут сделать что-то полезное для пекаря, скажем, сварить пиво. Тогда часть денег уйдет от пекаря пивовару, и на какое-то время все еще продлится, но суть все равно та же: бедные разоряются, богатые богатеют. И когда у населения исчезают деньги, экономика останавливается. Причем от этого плохо и бедным, и богатым.
