— Она… Она погибла. Началось вторжение тварей, а потом… — сбивчиво ответил я, отведя взгляд.
Краем глаза я видел, как граф закусил губу, чтобы не завыть от боли, разорвавшей его сердце. Но я не мог сделать по-другому. В противном случае Черчесов захотел бы встретиться с моей мамой, а она, уверен, не оценила бы подобного стремления.
— Не переживай! Мы… мы вместе. Теперь у тебя есть я. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо, — шепотом он закончил фразу и прижал меня к себе. — Миша, ты голоден? Я сейчас распоряжусь, чтобы накрыли на стол.
— Пап, сначала нужно закончить одно дело, — сказал я, поднимая Черчесова на ноги. — Я запер Хазарова в артефакте карманной реальности, но он скоро вырвется. Поэтому мне потребуется твоя помощь.
Черчесов коротко кивнул. Выслушал мою просьбу и, превозмогая боль, направился к шкафу, чтобы одеться. Спустя двадцать минут мы направились к выходу из имения.
Сквозь мозаичные окна в коридор проникал мертвенно-бледный свет. Ночь казалась холодной, но не от мороза — от тишины. Такая тишина бывает, когда принято решение, меняющее жизнь.
Тяжёлая дубовая дверь имения скрипнула, выпуская нас с моим названным отцом в ночь. Свет, льющийся из имения, растёкся по ступеням, едва коснувшись луж, отражающих луну, — и тут же исчез, как только двери за спиной захлопнулись.
Я шёл чуть позади. Черчесов — впереди. Он опирался на резную трость, прихрамывал, но старался держаться бодро, ради меня, ради гвардейцев, которым нужен сильный лидер.
Гвардейцы стояли вдоль дорожки, вымощенной серым камнем. Серые плащи бойцов поблёскивали в лунном свете вместе с обнаженными клинками. Когда граф прошёл мимо, мечи взметнулись вверх. Без выкриков, без фанфар. Честь отдавали главе рода, которому было решено служить до конца. И не важно, будет он победным или трагическим. Гвардия разделит судьбу своего господина.
Я внезапно испытал прилив уважения, как к гвардейцам, так и к Черчесову. Из доклада Гаврилова я узнал, что дела графа идут весьма паршиво. Он отправил на верную смерть десятки тысяч бойцов, только благодаря этому удалось стабилизировать фронт и отбросить наплыв аномальных тварей. Но не смотря на такие потери, гвардия всё ещё верна ему.
Мы свернули в сад. Снег здесь был рыхлый, ноги проваливались по самую щиколотку. Лужи стекались в тропинки, хлюпали под ботинками, блестели тускло, как пролитая ртуть. Всё было влажным, уставшим, без запахов — будто само время задержало дыхание.
— Здесь, — сказал Черчесов, остановившись между двумя обнажёнными липами, и воткнул трость в снег.
Маг Земли, шедший следом, подошел ближе. Присел, приложив правую ладонь к земле и начал шептать. Левой провёл пальцем по воздуху, будто резал его по шву и принялся вычерчивать замысловатые рунические символы.
Раздался гул. Медленный, глухой, как если бы просыпалось нечто под самой кожей мира. Земля дрогнула. И распалась. Сначала появилась трещина. Потом — провал. Земля, сдавшись, разошлась, обнажая пустоту. Чёрную. Глубокую. Голодную.
Подойдя к краю я выбросил руку вперёд, и улыбнулся. Безликий, пытавшийся убить Гаврилова и маму, сегодня будет погребён заживо.
— Если тебя однажды откопают, расскажи потомкам, каково бессмертие на вкус, — прошептал я и вышвырнул Хазарова из пространственного кармана.
Тень. Вспышка. Взрыв искажённой реальности. Хазаров возник так, будто был выдран из другого мира. Раздался истошный крик. В глазах, посаженных глубоко в обгоревшее лицо, отчётливо читалась растерянность, а ещё ужас. Его взгляд сфокусировался на мне, а глотка выдала душераздирающий вопль:
— Когда я вернусь, вы все запла…!!!
Крик оборвался на полуслове, словно кто-то захлопнул старую скрипучую книгу. Разлом сомкнулся. Земля стала гладкой. Без морщин. Без следа. Маг Земли выпрямился и стёр со лба пот. Черчесов повернулся ко мне. Заглянул в глаза и улыбнулся.
— Всё, сынок, — сказал он. Голос был глухим, ровным. — Предатель наказан. А теперь… пошли ужинать.
И мы пошли обратно. По саду, усыпанному талым снегом. Медленно. Под лунным светом.
Пять утра. Мы с графом Черчесовым сидели за банкетным столом, заваленным пустыми тарелками, смятыми салфетками. Свет серебряной люстры бликами плясал по бокалам и столовым приборам.
А Черчесов всё говорил. Говорил без умолку.
— Вот помню, в тридцать втором у Гараниных, был бал на льду. Прямо на Волге, представляешь? Я, как дурак, в мундире и со шпагой, чуть не провалился под лёд. А вытащила меня тогда эта… как же её… — он щёлкнул пальцами, — Ольга Бенуа. Господи, она же потом вышла за штабс-капитана. Да-да, за того… коротышку с глазами, как у мёртвой рыбы. А я ей потом венский вальс под водочку спел. Серьёзно! Под водку! Представляешь?
Он захохотал, вытер слёзы. А я смотрел на него и молчал. Черчесов импульсивный. Непредсказуемый. И в каком-то смысле — опасный. Причём опасность его заключалась во вспыльчивом нраве. Константин Игоревич Архаров был таким же. Возможно, именно поэтому у них с Черчесовым дружба не задалась.
