На центральную площадь вошла группа разломщиков. Грязные, уставшие. Серый толкал вперёд Лешего, прикрыв ему глаза руками.
— Да что за цирк? Серёг, убери уже руки, — бурчал Леший, хмурясь.
Сергей не стал его мучать и убрал ладони от его глаз. Леший замер, разинув рот от удивления, и не мог произнести ни слова. Его глаза растерянно бегали из стороны в сторону, а в следующую секунду толпа грянула:
— С днём рождения!
Первым к Лешему подбежал Гаврилов, обнял паренька и всучил ему пакет с подарком. Со всех сторон сразу же посыпались поздравления. Егорыч с торжественным видом вручил Лёхе отличный охотничий нож. Макар гордо передал сумку с вяленым мясом, мама протянула коробку с печеньем, а бабушка вручила толстый вязаный шарф, предупредив, чтобы зимой без него никуда.
Леший принимал подарки, едва сдерживая слёзы, а выражение лица у него было такое, будто он не может поверить в происходящее. Я не уверен, но мне кажется, что сейчас Лёха счастлив. По крайней мере, я никогда не видел, чтобы он так широко улыбался.
Спустя мгновение небо взорвалось разноцветными огнями праздничного салюта. Все уставились вверх, а я же смотрел на Лешего. В свете ярких вспышек я увидел, как слёзы радости покатились по его щекам. Мальчишка вытирал их, но слёзы всё текли и текли. Я подошел к другу и приобнял его за плечи.
— Всё хорошо, Лёх. Ты больше никогда не будешь один. Мы твоя семья.
Лёха ничего не ответил, так как заревел в голосину. Хорошо, что фейерверков я купил много, а взрывались они громко. Стоявшие же рядом делали вид, что не замечают слёз Лешего. Оно и правильно. Зачем смущать парня?
Праздник продолжался до самой ночи. Люди постепенно начали расходиться. Я же сел на ступеньки управы и наблюдал, как люди исчезают в тёплой летней ночи. На душе было так хорошо, что хотелось петь. Вот бы гитару и костёр сюда. Мои мысли прервал Леший. Подойдя ближе, он смотрел в землю, слегка смущаясь, затем поднял глаза и тихо сказал:
— Спасибо, Мих. Правда… У меня такого никогда не было.
Я улыбнулся и попытался схватить друга за ногу, но тот увернулся.
— Поздравляю с потерей деньрожденческой девственности, — усмехнулся я.
— Дурак, — хихикнул Лёха.
— Топай отдыхать. Я немного посижу и тоже пойду. Надо к балу готовиться.
— А-а-а, ну да. Герой всея Руси, — улыбнулся Лёха. — Готовься, что на балу твою задницу вылижут до кристальной чистоты.
Я тяжело вздохнул и спросил:
— Может, Мимо поправит тебе лицо, и ты вместо меня туда сходишь?
— Ага. Разбежался. Я в одном поле с этими му… — Лёха замялся, подбирая слово помягче. — В смысле, высокопоставленными ганд… — и снова промах. Кашлянув, он продолжил. — Гхм… Я имел в виду, особами. Да, высокопоставленными особами. Короче, не имею желания общаться.
— Я тоже, Лёх. Я тоже. Как думаешь, может Артём согласится?
— О-о-о! Этот-то точно обрадуется. Только ты смотри. Один раз пустишь его в высший свет, и дороги назад не будет. Нос задерёт так, что проткнёт им небосвод, — ответил Лёха и засмеялся.
— Ха-ха. Ты прав. Ну что ж, тогда придётся мне отдуваться.
Из темноты послышался крик Артёма:
— Умники! Я всё слышу! И вообще, я не нос задеру, а надеру вам задницы!
Услышав это, мы с Лешим покатились со смеху. Прекрасное завершение прекрасного дня. Я попрощался с ребятами и побрёл домой. Спать не хотелось, ведь сон приблизит момент, когда мне нужно будет отправиться в Хабаровск.
Однако, у организма на этот счёт были совершенно другие мысли. Едва я прикоснулся к подушке, тут же погрузился в сон. Хотя, правильнее будет сказать «погрузился в бесконечный кошмар».
Сперва я увидел молодого Пожарского. Наглый, задиристый мальчишка, который только и делал, что гонялся за юбками, да вызывал всех подряд на дуэли. Картинка сменилась. Он повзрослел лет на пять. Стоит над гробом родителей и плачет. Беззаботные времена прошли.
Картинка снова сменилась. Ярополк Степанович, вытянувшись по стойке смирно, принимает первый орден от Императора. На его лице гордость, а в следующее мгновение ему вручают странного вида меч. Он будто весь в зазубринах, однако внутри пульсирует чудовищная сила. Пожарский, словно завороженный, принимает клинок и… На лице его отражается животный ужас.
Смена картинки. Он возвращается домой и ложится спать рядом с любимой женой. Во сне что-то заставляет его кричать то ли от боли, то ли от страха. Яркая вспышка света, и вот весь особняк Пожарского покрыт пламенем. Его любимая женщина бьётся в агонии, сгорая заживо, сам же Ярополк Степанович пытается обуздать пламя, но он так напуган, что мана его не слушается.
Пожарский исчезает, оставляя после себя послевкусие отчаяния, презрения к самому себе, желание умереть самой жестокой смертью, страх подпустить к себе хоть кого-то слабого и беззащитного. В голове пульсирует дрожащий голос Ярополка Степановича «Я чудовище… Я убил её… Я не достоин жизни…».
Разбитый, уничтоженный человек который больше смерти боится лишь одного. Разгневать Императора. Возможно, именно поэтому Пожарский до сих пор жив. Он живёт, боясь испытать тот первозданный ужас, который испытал, получив в дар клинок.
