Он уже начал мысленно прикидывать порядок действий. Городские отряды, безусловно, должны остановить силы провинциальной милиции, а принуждение, применяемое к отдельным личностям, приведет их к единению с Маккатраном. Хотя сильные медиумы, наверняка стоящие во главе независимых провинций, обязательно окажут сопротивление. Подобных столкновений ему удавалось избегать уже два года, и мысль об ожесточенной войне претила ему. Но единственной альтернативой было возвращение назад, чтобы успеть исправить ошибки и не допустить возникновения проблем, а о новом витке он не хотел даже думать. «Больше никогда. Я не вынесу, если придется снова проживать все эти годы».
Динлею не потребовалось больше ничего объяснять.
– Передать Ларошу, чтобы он готовился к выступлению?
Эдеард понимал, что в противостоянии погибнут люди. И число смертей зависит от него. Единственным способом свести потери к минимуму было его личное участие.
– Да, я сам отправлюсь с ними.
– Эдеард…
Он поднял руку.
– Я должен. И тебе это известно.
– Тогда я поеду с тобой.
– Главному констеблю в милиции нечего делать.
– Так же, как и мэру.
– Я знаю. Тем не менее ответственность лежит на мне, и потому я должен сделать все, что в моих силах. Но в городе должен остаться кто-то из власти.
– Высший Совет.
– Ты отлично знаешь, чем это грозит.
– Да, – согласился Динлей. – Знаю.
– Кроме того, не можем же мы оставить Геали вдовой, не так ли?
Динлей поднял взгляд от круассана.
– Геали? Кто такая Геали?
Эдеард поморщился, проклиная свою глупость.
– Извини. Что-то меня порой подводит память. Я имел в виду Фолопу. Ты не можешь собой рисковать. Ты же только недавно вернулся из свадебного путешествия.
– Риск одинаков, что для меня, что для тебя.
– Нет, Динлей, не одинаков. И мы оба это знаем.
Он нажал совсем незаметно, лишь слабый шепоток устремился в мысли Динлея, сгладил его волнение и рассеял противодействие.
– Да, я думаю, ты прав.
– Спасибо, – произнес Эдеард, надеясь, что ощущение вины не пробьется на поверхность. – Я понимаю, как нелегко тебе принять такое решение.
– Как правило, ты знаешь, что делаешь.
Он не без труда сумел сдержать горькую усмешку.
– Настанет день, и я точно буду это знать. А теперь пойдем. – Он поднялся и небрежно поцеловал Хилитту. – Нам пора в кабинет. Первыми сегодня придут Аргиан и Маркол. Похоже, они довольны своей работой.
– Ничего серьезного, – сказал Динлей, как только допил кофе и встал из-за стола. – Информация о преступниках, сопротивляющихся единству. У них появилось несколько новых имен.
– Это не преступники, – поправил его Эдеард.
«Пока не преступники, – мысленно добавил он, стараясь определить источник своего сегодняшнего недовольства. – Можно подумать, я не знаю: треклятые Небесные Властители».
– Все равно преступники, – мрачно пробормотал Динлей.
Теперь почти каждый день ему приходилось встречаться с теми, кто не принимал единство с городом. Он выступал посредником и обеспечивал взаимопонимание всех со всеми. Много лет назад, во время путешествия с караваном, Эдеард совсем не так представлял себе деятельность мэра. Он всегда думал, что его изберут в ходе свободного голосования, что для этого придется спорить с соперниками и завоевывать каждый голос. А вышло так, что он стал единственным кандидатом в городе, где все мысли были настроены на его разум. «Впрочем, не все, – признавал он, – и в этом состоит основная проблема». Кое-кто из горожан знал, как сопротивляться его влиянию или защищаться от него. Но все они до сих пор делали вид, что разделяют единство с остальными. Спокойная жизнь могла продолжаться несколько недель, а потом в одно прекрасное утро констеблей вызывали, чтобы разобраться с разрушенными постройками или выяснить, кто сломал лодки гондольеров, стоявшие на причале. Еще хуже были нападения на склады фруктов или мяса: продукты намеренно портились, выбрасывались на улицу или смешивались с огромным количеством экскрементов ген-форм. Все эти безобразия, по его мнению, случались слишком часто, а налеты совершались ген-формами, так что даже в памяти города не оставалось никаких следов.
Аргиану, Марколу и Фелаксу приходилось по одному вылавливать противников единения, но их численность оставалась неизвестной. Ходили слухи, что мятежников многие тысячи, Эдеард же считал, что их не сколько сотен, а это давало надежду, что ему удастся искоренить сопротивление с помощью своих преданных соратников. Их деятельность напомнила ему о добрых старых временах и особом комитете по борьбе с организованной преступностью, существовавшем когда-то при Высшем Совете. Хотя это была лишь иллюзия, воспоминания о комитете, если погрузиться в них поглубже, не доставляли Эдеарду особого удовольствия – всего лишь мучительно долгий период изучения бесчисленных донесений и досье.
Если в его жизни и оставалось что-то неизменное, то это горы бумаг и бесконечные скучные совещания. «Неужели таков мой путь к самореализации? А если нет?»
