Весть о церковном отлучении и низложении вскоре докатилась до императора. Он узнал о допросе супруги, о ходатайстве германских епископов и предательстве аббатисы — Адельгейды-старшей. Ярости монарха не было границ. Прыгнув на коня, он с десятком своих соратников поскакал в Кведлинбург. Прямо верхом все они вторглись в монастырь и затем попали к настоятельнице в покои.
— Мерзкая ракалия! — закричал Генрих, брызгая слюной. — Я предупреждал: не мешай мне и не вреди. Ты меня не послушалась. И теперь поплатишься.
Самодержец и его молодцы распластали несчастную на столе и держали крепко, а придворный шут короля, гнусный карлик Егино, сладострастно насиловал ее больше получаса.
Удовлетворившись безумным зрелищем, венценосец моментально остыл и уехал из Кведлинбурга в Гарцбург — забываться от всех напастей в мозельском вине и бесчисленных любовных утехах.
Двенадцать лет спустя,
Русь, 1107 год, осень
Постепенно Манефа начала привыкать к своему незрячему положению. Научилась обслуживать себя без чужой помощи, подниматься и спускаться по лестницам, выставляя вперед деревянную трость, чистить крупные овощи к обеду. Даже начала иногда улыбаться. А всю верхнюю часть лица прикрывала черной шелковой лентой, что была завязана под платком.
Евпраксия на первых порах ни на шаг от нее не отходила, обучала всему и служила поводырем. Та стеснялась, говорила, что это лишнее. Но сестра Мономаха не соглашалась:
— Ах, о чем ты? По моей вине потеряла очи.
— Да какая ж твоя вина, милая Варвара?
— Потому как лезли с целью моего ослепления.
— Ну, во-первых, до конца еще не понятно. Во-вторых, даже если так, грех на них, а не на тебе.
— Если б мы с тобою не меняли лежанки, а заделали бы щель в оконце, ты осталась бы в здравии.
— Что же задним числом кручиниться! Сделали как сделали. И мои глаза больше не вернешь. Раз уж Бог мне послал это испытание, значит, поделом. Каждый должен нести свой крест, как бы тяжело ни казалось. Сетовать грешно. Надо думать о будущем, а не о прошедшем.
— Ты святая, сестра Манефа, — восхищалась Оп-ракса.
— Да какая святая, ей-Богу! Просто не считаю, что позволено нюни распускать из-за пустяков.
— Ничего себе пустяки — сделаться слепой!
— Ну, слепой — не мертвой. Мог не по глазам, а по горлу чикнуть. Нет, не говори: всё, что ни случается, к лучшему.
Тем же октябрем настоятель монастыря познакомил бывшую германскую государыню с братом Нестором и сказал:
— Ты читала его «Жития», выражала немалое восхищение ладным слогом. Не желала бы подсобить ему в летописном деле?
— Я была бы счастлива. В чем нужду имеет?
— В непредвзятом взгляде и достойном советчике. Ты с твоим образованием иноземным знаешь многое, смотришь глубоко, ощущаешь тонко. И могла бы заметить недочеты, огрехи, несуразицы, коли вдруг найдутся. Подсказать, поправить.
Женщина зарделась:
— Да достанет ли умения у меня?
— Испытать невредно. Думаю, получится.
Нестор выглядел мрачным, крайне неприветливым.
Выше среднего роста, смуглый, темноволосый, он таращил глаза по-рачьи, а его синяя нижняя губа постоянно выпячивалась вперед, вроде ее хозяин обижался на мир. Голос имел глухой, прямо-таки рокочущий. И писал, низко наклонившись к пергаменту.
Встретил Ксюшу, глядя исподлобья. Пробурчал с досадой:
— Наш игумен вечно отвлекает людей. И тебя, сестра, от хозяйских забот, и меня от составления хроник. До сих пор обходился без соглядатаев, и как будто бы выходило славно.
Евпраксия ответила:
— Я могу просто переписывать за тобой. Молча, без советов.
Он не согласился:
— Ну уж нет. Коль прислали, так исполняй все, чего велели. Может, что отловишь действительно. — И, раскрыв кованый ларец, протянул ей несколько толстых свитков. — Вот, читай сначала. После посидим и обсудим.
Раскатав пергамент, Евпраксия увидела заголовок: «СЕ ПОВЕСТИ ВРЕМЕННЫХ ЛЕТ, ОТКУДА ЕСТЬ ПОШЛА РУССКАЯ ЗЕМЛЯ, КТО В КИЕВЕ СТАЛ ПЕРВЫМ КНЯЖИТЬ, И ОТКУДА РУССКАЯ ЗЕМЛЯ СТАЛА ЕСТЬ».
Начинался рассказ со Всемирного потопа, а затем говорилось о происхождении славянских племен, в частности — полян и древлян, об Андрее Первозванном, проповедовавшем в этих местах, и об основании Киева. Первый свиток заканчивался походом князя Олега на Царь-град.
— Ну, что скажешь? — Нестор обратился к монашке, видя, что она закончила чтение и сидит задумавшись.
Евпраксия покрутила пергамент, тщательно подыскивая нужные слова. Наконец сказала:
— Лучше промолчу, дабы не гневить.
Летописец выставил вперед синюю губу:
— Значит, не понравилось?
— Да не то чтобы не понравилось... Это было бы слишком смело с моей стороны. Речь твоя течет плавно, ровно, как река Днепр в тихую погоду. И никто не смог бы так лепо словеса плести по-русски, как ты. Не читавшие греческих и римских анналов могут восхищаться. Но ведь я читала... И удивлена беглости твоего повествования. От Потопа сразу переходишь к нашим временам, не упомянув ни о древних Русланах, предках русов, ни об их князе Бусе, что распят был готами на кресте, ни о гуннских ордах, бывших до хазар...
Тот поморщился:
