— Был ли Бус или не был, — мы о сем не ведаем. Судишь по «Велесовой книге»12, а ея писали волхвы-идолопоклонники. Нет им веры. Коли сочинял бы сказание, песнь, былину, мог бы вставить. А в доподлинных хрониках не имею права.
— Ну, допустим, — согласилась она. — А зачем хулишь половцев? Вроде они такие сякие немазаные, между тем как у половины русских князей — половецкие жены.
— Ну и что с того? — не поддался Нестор. — Жены их были крещены, значит, от обычаев мерзких отрек-лися. А язычники-половцы — сплошь губители христианских душ. Говорить о них нельзя благосклонно.
— Что ж, не говори благосклонно, но и не марай зряшно. Мол, едят хомяков, и сусликов, и другую нечисть. Отчего же нечисть? Русские едят зайцев — тех же грызунов, но побольше.
Летописец ответил:
— Всё, что меньше зайца, нечисть и не может употребляться в пищу.
— Кто сие сказал?
— Так ведется от века.
В общем, не поладили. Да еще Нестор пожаловался игумену: мол, сестра Варвара утверждает крамолу и не зря в Андреевской обители взаперти сидела на воде и хлебе — видимо, отравлена насквозь католической ересью, что была почерпнута ею в неметчине. Феоктист никаких крутых мер не принял, но велел монахине больше летописца не беспокоить, опыт не удался. Ев-праксия безмолвно повиновалась.
А в конце октября приключилось вот что. Принесли записку от Кати Хромоножки: младшая сестра сообщала, что будто бы Васка при смерти: уколола палец, началось нагноение, и теперь девочка в агонии; не поможет ли ей инок Пимен, что лечил Манефины раны? Ксюша бросилась разыскивать лекаря.
Тот учился мастерству врачевания у известных печерских целителей — Агапита и Дамиана — и теперь совершал чудеса, избавляя и знать, и простых мирян от телесных недугов.
Пимена нашла за молитвой, дождалась конца, бросилась ему в ножки, умоляя посетить Янчин монастырь и помочь болезной. Старец согласился после первой же оброненной фразы, и они вдвоем на обычной подводе, взятой у игумена, поспешили в Киев.
У ворот их встретила Серафима, похудевшая, сильно постаревшая, за какой-то год превратившаяся из дородной женщины в сухонькую старушку. Поздоровалась и сказала:
— Слава Богу! Может, еще не поздно. Нам самим не справиться, и на брата Пимена вся надежда.
Пимен пробормотал в жидкие усы:
— Уповать не на меня надобно, но на Господа Бога Иисуса Христа.
У постели Васки сидела Катя и при появлении Ев-праксии бросилась ей на шею, заливаясь слезами:
— Душенька, Опраксушка, что же это будет?
— Погоди, не реви раньше времени. Как она?
— Да пока всё так же.
Девочка лежала с закрытыми глазами, все лицо ее блестело от пота, губы шевелились беззвучно, левая кисть была замотана тряпкой. Пимен размотал бинт, осмотрел раздувшийся фиолетовый палец. Удивленно проговорил:
— Уколола простой иголкой?
— Да. А что?
— Не такой уж простой, судя по всему.
— Как сие понять? — задрожала Ксюша.
— Красный венчик видишь? Нехороший признак. Мнится мне, что иголка была отравлена.
— Свят, свят, свят, — побледнела Хромоножка и прижалась к старшей сестре. — Неужели?.. Аж подумать страшно!..
— Помоги ей, брате! — жалобно произнесла бывшая императрица.
— Постараюсь, конечно. В меру скромных сил.
Острым ножичком вскрыл нарыв, удалил оттуда
продукты гниения и прижег раскаленной металлической палочкой. Распорядился принести тазик, совершил больной кровопускание, наложил жгут на предплечье и дождался прекращения тока крови. Внутрь велел давать много питья и целебные жаропонижающие отвары из плодов малины, мать-и-мачехи и душицы. Обещал заехать завтра утром. И опять заверил, что на всё воля Божья.
Целый день Евпраксия провела вместе с Катей, помогая приемной дочери. Переодевали ее в сухое, с ложечки поили и вдвоем сажали на горшок. Та по-прежнему большей частью лежала с закрытыми глазами, а когда поднимала веки, никого не могла узнать, издавая непонятные звуки. К вечеру ей сделалось вовсе худо, пот катился градом, и она металась в бреду. Хромоножка плакала, а Опракса держала больную за руку — правую, не завязанную и шептала молитвы.
Неожиданно дверь открылась, и в проеме нарисовалась Харитина с масляной улыбочкой на устах. Покивав, спросила:
— Не откинулася еще?
Ксюша встала, подошла к ней вплотную и, чеканя каждое слово, произнесла:
— Слышишь, ты, змея подколодная? Передай ма-тушке-игуменье: я терпела долго. Я терпела голод взаперти в келье. Измывательства над собой и над Катюшей. Отравление келейника Феодосия. Ослепление сестрицы Манефы. Но теперь мое терпение на исходе. Если Васка умрет, обещаю во всеуслышанье: я убью Янку и тебя этими руками. И пускай потом покарают меня люди и Небо. Но вначале отомщу вам по справедливости.
Харя отступила, продолжая наклонять голову:
— Передам, передам, конечно. Как не передать, коли угрожают? Зряшно обвиняют во всех тяжких?
— Прочь пошла! И молитесь за ея исцеление. Лишь тогда прощу!
Подлая келейница удалилась, громко хлопнув дверью. Ксюша села на лавку и прикрыла лицо ладонью. Хромоножка отозвалась:
— Ух, теперь пойдет буча! Янка нам с тобою попомнит.
