ломники, странствующие труппы акробатов, благородные трубадуры и простые разбойники. Все они и еще масса крестьян, разоренных несколькими годами засухи и неурожая, после клермонского призыва Папы Урбана: «На Иерусалим!» — потянулись к юговостоку. Грабежей и насилия по пути их следования — в Че^ии, Моравии, Венгрии — сразу стало больше в несколько раз. Шайки нападали на местных жителей и, крича, что они идут воевать Гроб Господень, требовали еды и питья, угоняли скот, разоряли дома и бесчестили женщин. Справиться с ними никто не мог. Дело дошло до народных волнений, и венгерский король Калман, только что пришедший к власти в стране, осенью 1096 года взял в заложники младшего де Бульона, чтобы вынудить Готфрида обсудить на переговорах меры предотвращения новых бесчинств групп «авантюрьеров» (так тогда называли стихийных участников похода — в противоположность регулярной • армии крестоносцев). Готфрид и Калман встретились в небольшой деревушке, расположенной на берегу озера Нейзидлер-Зё — на границе Штирии и Венгрии, — и вначале орали друг на друга, а потом успокоились и довольно мирно определили точные маршруты следования рыцарей и пажей; там, по этим трассам, де Бульон-старший обещал обеспечивать порядок, а король получал возможность не считать крестоносцами всех вооруженных людей в прочих местностях и уничтожать беспощадно. Юный Бодуэн был благополучно отпущен из плена.
Тем не менее около 30 тысяч «авантюрьеров», возглавляемых неимущим рыцарем Вальтером Голяком и его духовным учителем, проповедником Петром Пустынником, летом того же года подошли к Константинополю. Византийский император Алексей Комнин, крайне обеспокоенный этим нашествием, отдал приказ немедленно переправить чужеземное войско на греческих кораблях через Мраморное море в Малую Азию.
На подходе же к Палестине «авантюрьеры» натолкнулись на прекрасно обученные вооруженные силы турок-сельджуков и со всей неизбежностью были разгромлены. Вальтера убили, а Петру удалось спастись. Вместе с тремя тысячами уцелевших однополчан он вернулся в Европу и в дальнейших боевых действиях не участвовал.
В это время, ближе к зиме 1096 года, к византийской столице подтянулись рыцари во главе с двумя де Бульонами и другими герцогами. Император Комнин, опасаясь захвата и разграбления города, предложил им достаточно выгодные условия договора о дружбе и ненападении. Западные воины разругались между собой (брать Константинополь или не брать?) и едва не разодрались, но потом согласились с греками. «Братья-православные» брали на себя материальную часть — обеспечивать «братьев-католиков» провиантом, фуражом, медицинскими препаратами и кораблями. Зиму крестоносцы скоротали во Фракии. А весной великан-бургундец, отправляя младшего брата в Лотарингию за дополнительными войсками, вспомнил об Адельгейде и велел Бодуэну на обратном пути сделать крюк в Ломбардию и забрать с собой несчастную русскую...
Накануне отъезда из Павии Паулина вышла проститься со смотрителем зверинца Филиппо. Он пытался ее обнять и поцеловать, но она отстранилась со словами:
— Поздно, дорогой. Не судьба нам быть вместе. Разбежались наши, как говорится, стежки-дорожки.
Итальянец бубнил:
— Ты скажи только слово, милая Паола, — мол, поедем вместе, я согласна быть твоей супругой! И клянусь, все брошу — клетки, королеву, Павию, Италию — и отправлюсь следом. В Венгрию так в Венгрию. Мне всё едино. Лишь бы не расставаться.
— Ишь какой горячий! — улыбалась немка. — Ублажил пылкими словами — точно маслом по сердцу...
Но, увы, Филипп, ничего не выйдет. Я тебя не люблю. Хоть убей — ну, ни капельки. Ты хороший человек, верный, добрый друг, но не больше. Не воспринимаю тебя как мужчину.
— Стерпится — слюбится.
— Никогда. Не хочу. Не надо.
Тот опять полез обниматься, но служанка оттолкнула его, подняла палец кверху и взволнованно прошептала:
— Тс-с, не шевелись!
— Ну, пожалуйста, дорогая, ну, хотя бы разик, — стал канючить мужчина.
Женщина безжалостно цыкнула:
— Тихо! Замолчи! Слышишь?
— Что? — не понял слуга. — Ни единого шороха.
— Затаи дыхание... Кто-то пилит, нет?
Неудавшийся жених по-гусиному вытянул шею:
— Да, возможно... Вроде звук пилы. Но откуда? В такое время?
— Вроде бы с конюшни. Что пилить на конюшне в полночь?
— Да, действительно? Непонятно.
— Надо посмотреть, — заявила Шпис.
— Ой, а стоит ли? Разве наше дело — за чужими подглядывать?
— Вероятно, не наше. А вдруг наше? Я, пока не уеду из этого замка, не могу быть ни в чем уверена!
Осторожно, на цыпочках, вынырнули из сада и, стараясь оставаться в тени, избегая отблесков факелов, побежали к боковому входу в конюшню. Через щелочки заглянули внутрь.
— Что ты видишь? — прошептал Филиппо.
— Ни черта не вижу. Но ведь пилят — явно!
— Явно пилят, да.
— Я зайду. Жди меня снаружи. Позову — приходи на помощь.
— Береги себя.
— Да уж постараюсь...— И она приоткрыла створку дверей.
В темноте освоилась быстро. Увидала, как в дальнем углу полыхает свечка. И как раз оттуда шел звук пилы.
