Выехав из Павии рано утром, вскоре миновали Милан и заночевали в Бергамо. Двигаться по достаточно узким альпийским дорогам было сложно, а особенно в марте, по весенней распутице, но никто из конников, слава Всевышнему, в пропасть не сорвался. Бывшая государыня, сидя в экипаже, полной грудью вдыхала чудодейственный горный воздух, закрывала глаза от яркого солнца, говорила сама себе: «Господи, свобода! Наконец-то свобода! Может, мне еще улыбнется счастье?» — но при этом, разумеется, понимала, что в Италию больше никогда не вернется. И какая-то смертельная тоска холодила сердце: так и не успела хоть в малой степени насладиться дарами этого чудесного края — морем, уникальной природой, безмятежно поваляться на солнышке, поплясать на простом деревенском празднике... Позади — обиды, позор, скорбные могилы Груни Горбатки и сына... Бедный Лёвушка! Не сердись на свою бездольную мамочку, не сумевшую прийти, чтобы попрощаться; ты ведь знаешь: если бы могла, то пришла бы...
Вслед за озером Комо горы сделались очень высокими, с ослепительным снегом на вершинах. Паводок в реке Инн был немал и высок, и стремительное течение размывало дорогу, иногда затопляя ее, доходя лошадям до голеней, а повозкам — под самое днище. Неожиданно поломалась задняя ось — та, что подпиливала Берсвордт, но, по счастью, никто не пострадал. Привели мастеров из маленькой горной деревушки, и за три часа всё было починено. В остальном же отряд де Бульона-младшего следовал без задержек, молодой Бодуэн вел себя по отношению к дамам более чем галантно и решительно пресекал каждую попытку своих пажей пококетничать с ними.
Отдыхая в крепости Инсбрук, за стаканом грога, юный герцог сказал о брате:
— Он излишне сентиментален. Зря пошел на мир с греками: надо было брать Константинополь.
— Вы немилосердны, мой друг, — упрекала его Ев-праксия. — Греки — такие же христиане. А Христос учил: нет ни иудея, ни эллина, есть творенье Божье по имени человек — по Его образу и подобию.
— Но иначе раскол церквей не преодолеть: греки не хотят подчиняться Папе.
— И не надо. Пусть у каждого будет свой обычай молиться.
Молодой человек хмурил брови:
— Вы опасная еретичка. Видно, николаиты повлияли на вас очень сильно.
— Ах, оставьте, при чем тут николаиты? Я сама по себе считаю, что нельзя веру насаждать огнем и мечом. Христиане против насилия.
— Вы противоречите Папе Римскому: он благословил христиан на поход.
— Если Папа противоречит заповедям Иисуса...
— A-а, так вы против Папы! Вот оно, влияние Генриха!
— Хорошо, не станем толковать дальше, а не то поссоримся.
Возле крепости Хоэнзальцбург их уже поджидало пополнение, шедшее из Баварии, Лотарингии и Швабии. Впереди были Австрия и Венгрия. Как-то встретит приезд племянницы тетя Анастасия? Да жива ли она вообще?
Десять лет спустя,
Русь, 1107 год, осень
От игумена Феоктиста прибежали за сестрой Варварой: приглашают к его высокопреподобию. Та явилась. Настоятель Печерской обители сказал: прискакал гонец от князя Святополка, ждут ее во дворце.
— Что-нибудь стряслося? — испугалась женщина.
— У него посол от германского императора. И желают поговорить, дочь моя.
— Да зачем же? Я не хочу.
— Неудобно отказывать, не упрямься, пожалуй. Человек приехал издалека, по таким-то погодам.
Евпраксия, помявшись, кое-как согласилась. Дали ей возок, лошадь и возницу, и она отправилась.
Во дворце поднялась в залу для пиров — гридницу. И не сразу узнала в поседевшем, полысевшем мужчине Кёльнского архиепископа Германа — порученца Генриха IV, приезжавшего за ней в Штирию и Венгрию. А теперь, получается, служит новому самодержцу — Генриху V?
Герман встал, поклонился и сказал по-немецки:
— Рад, что вижу вас в полном здравии, Адельгейда.
— Милостью Божьей еще жива. Только я не Адельгейда уже, а сестра Варвара.
— Понимаю, да.
Сели. Помолчали. Евпраксия спросила:
— Что вас привело в Киев?
— Приказание его императорского величества Генриха Пятого. Он взывает к вашей милости — просит помощи в деле похорон своего отца.
У монахини по лицу пробежала нервная дрожь:
— Как, простите? В деле похорон? Я не понимаю. Ведь насколько мне известно, бывший мой супруг умер год назад!
Немец согласился:
— Совершенно верно. Но лежит до сих пор непогребенный, так как церковь, что подвластна Папе, не дает согласия на захоронение по чину императора, ибо был отлучен и предан анафеме.
— Страсть какая! Это ж грех великий — тело не предавать земле. Где же он лежит?
— В маленькой, неосвященной Шпейерской часовне. Тамошний епископ, давний враг усопшего, продолжает упорствовать. А поскольку вы были в хороших отношениях с Урбаном Вторым, то могли бы повлиять на епископа, чтобы он выдал тело. Генрих Пятый просит вас отправиться в Шпейер.
Евпраксия похолодела:
— Ехать снова в Германию? Это невозможно.
— Отчего? Три недели пути — и мы на месте. К Рождеству возвратитесь на родину.
— Нет, и не просите. Я давно отрешилась от мирских дел.
Герман покачал головой:
